-- Вот как?!
-- Как же! Помню, как сейчас... Я ведь чуть не застрелился! Да! Назначил я ей свиданье в саду... (Сад у них был роскошнейший!.. Продали сдуру и дом, и сад!). Ну-с, так стою я, знаете ли, в старой беседке и жду-с... Сердце у меня стукает так громко, что чудится, будто где-то поезд идет... Тук-тук-тук!
Иван Михайлович подробно рассказывал, как все это происходило, а Ксения Павловна, прислушиваясь издали к этому повествованию, слегка краснела, щурила глаза и вздрагивала.
-- Наконец, она приехала!
-- Пришла, а не приехала! -- неожиданно поправляла она Ивана Михайловича, потому что каждый штрих, каждая деталь в этом далеком воспоминании были ей дороги.
-- Ну, пришла, приехала... Это не суть важно! -- с досадой замечал Иван Михайлович, рассердившись на то, что его перебили, и продолжал свой рассказ, совершенно игнорируя эти поправки и самое Ксению Павловну, словно эта Ксения Павловна и та, о которой шла речь, не имели между собой ничего общего...
После ужина опять пили чай, позевывали, прикрывая рот рукою или салфеткой, отдувались и, поглядывая на часы, переглядывались с женами.
-- Пора, пора! -- отвечали те, и гости прощались, женщины целовались, мужчины искали калоши, шапки и опять острили...
Когда гости уходили, оставляя в комнатах табачный дым, недопитые стаканы с окурками на блюдечках и объедки ужина, в квартире сразу делалось тихо и спокойно, и Ксения Павловна, упав в кресло, застывала в молчаливой апатии ко всему окружающему. Она отдыхала от пустословия, шума, улыбок и угощений, и теперь чувствовала себя так, словно перенесла тяжелую болезнь, или отбыла наказание. Мать, проходя через зал, отворяла форточки и говорила: "точно в казарме", вытаскивала из вазонов воткнутые в землю окурки и сердилась.
-- Нарочно по две пепельницы на каждый стол поставила, так нет тебе! Непременно надо в цветок воткнуть!