Потом она начинала убирать со столов, расставлять стулья и все это делала с сердцем. А Иван Михайлович сбрасывал пиджак, расстегивал жилетку и, ходя по комнатам, позевывал, широко раскрывая рот и показывая несвежие зубы, и, как-то ухая, приговаривал:
-- За Волгой спят и нам велят!
А потом шел в спальню, раздевался и, растянувшись в широкой капитальной железной кровати с серебряными набалдашниками и с пружинным матрацем, приятно потягивался и, чувствуя себя как бы плавающим в довольстве, начинал поджидать жену и сердился на то, что она так долго не идет.
-- Да плюньте вы там на уборку! Эк чистота одолела! -- кричал он на все комнаты и прислушивался:
-- Ну, ребята взбунтовались!..
В детской слышался плач. Голос жены -- там же. Значит, нечего ждать, -- эта канитель протянется долго. Иван Михайлович натягивал на плечи одеяло, подбирал ноги и отвертывался к стене...
Раз или два в месяц и они ходили в гости. И там было все то же: и чай, и разговоры о квартирах и о детских желудочках, и зеленые столы, и табачный дым, споры о валете и ужин с водкой, дешевым вином, селедкой, икорочкой и с неизбежными котлетами с горошком. И наверное, когда они уходят, тоже отворяют форточки и с удовольствием отдаются наступившей тишине и спокойствию...
И так идет жизнь изо дня в день, однообразная, скучная, как ненастный вечер, когда все мокро, серо и нахмурено, жизнь бесцветная и томительная. "Живешь -- все равно, что перелистываешь поваренную книгу... Дни отличаются только тем, что вчера был суп и котлеты, а сегодня борщ и котлеты", -- думала иногда Ксения Павловна, и прилив какого-то отчаяния охватывал вдруг все ее существо, и ей казалось, что надо на что-то решиться и что-то сделать... Но что сделать? И в ответ на это на губах Ксении Павловны скользила печальная улыбка, кроткая и бессильная, а на глазах навертывались непрошенные слезы.
Тогда на нее нападала хандра: все ей вдруг надоедало, никого не хотелось видеть и ни с кем не хотелось говорить; ей казалось, что все говорят не то, что думают, и не о том, чем интересуются, а что думают, то тщательно от всех скрывают; что смеются над тем, что им вовсе не смешно, а просто из любезности и вежливости, и что все притворяются хорошими и умными, а на самом деле все -- пошлые, глупые и невыносимо скучные...
Она усаживалась у окна и, опершись на руку, долго смотрела на улицу, где умирал в бледных сумерках скучный, постылый день. Она вспоминала свою юность, когда жизнь казалась такой большой, с беспредельными горизонтами, окутанными манящим сизым туманом, такой интересной своим бесконечным разнообразием и такой загадочной и непонятной; когда казалось, что самое важное и желанное впереди, и когда девичье сердце замирало от страха и любопытства пред неизвестным будущим, когда душа смутно тревожилась ожиданием какого-то счастья, быть может, счастья торжествующей любви...