-- Я ничего не хочу.
-- Я вамъ долженъ сказать, что не слѣдовало слушать смутьяновъ, которые болтаютъ объ этомъ равенствѣ... Никакого равенства никогда на свѣтѣ не было, нѣтъ и не будетъ, молодой человѣкъ... Я очень люблю вашего батюшку и говорю все это вамъ не какъ помощникъ исправника, а какъ расположенный къ вамъ человѣкъ, пожившій, опытный человѣкъ. Вы думаете, что я никогда не мечталъ о равенствѣ? Боже мой!.. Всѣ мы, молодой человѣкъ, въ свое время мечтаемъ и заблуждаемся... Но наступаетъ время, когда здравый разсудокъ беретъ верхъ... Все можно поправить, все можно загладить... Теперь вы у насъ на порукахъ и, конечно...
-- Извините, мнѣ некогда...
Николай всталъ и вышелъ. Лицо у него было блѣдное, безкровное и усталое; вѣко лѣваго глаза подергивалось, и дрожали смуглыя руки, а глаза сверкали холоднымъ блескомъ ненависти...
VII.
Цвѣла въ палисадникѣ сирень -- бѣлая и лиловая. Рано по утру подъ окномъ ворковали голуби, а по вечерамъ въ липахъ, на огородѣ, пѣлъ соловей. Домикъ совсѣмъ спрятался въ зелени: даже на крышѣ, межъ полусгнившаго теса, выглядывала трава. Дни стояли жаркіе и тянуло къ водѣ. Какъ только дома начинали охать и жаловаться на судьбу, на недостатокъ средствъ, на трясущуюся руку и на то, что Николай не оправдалъ надеждъ,-- онъ бралъ ружье и отправлялся за рѣку. Въ лугахъ за рѣкой были озера, такія глубокія, тихія и задумчивыя; въ рамкѣ ракитника и камышей, эти озера были похожи на большія зеркала, отражавшія синее небо и легкія облака,-- и такъ хорошо было сидѣть здѣсь одному, слушать, какъ жужжатъ коромысла, какъ камыши говорятъ сказки, прислушиваться къ тому, какъ на душѣ дѣлается все спокойнѣе, ровнѣе, какъ затихаютъ всѣ огорченія жизни и начинаютъ отражаться, какъ синее небо въ озерѣ, тихая радость бытія и счастье юности... Иногда тихія думы и грезы нарушались опустившимся на воду селезнемъ: онъ красиво и гордо держался на водѣ и тихо звалъ утку, медленно оплывая зеленые камыши; его можно было убить очень легко, но Николай не бралъ ружья: затаивъ дыханіе, онъ весь уходилъ въ созерцаніе и ому чудилось, что онъ постигаетъ какія-то тайны жизни... Николай забывалъ о домѣ и о самомъ себѣ и отдыхалъ отъ упрековъ, жалобъ и совѣтовъ, которые давалъ ему всякій, съ кѣмъ онъ встрѣчался дома и на улицѣ.
А жалобы и упреки становились все болѣе частыми и рѣзкими. Мать больше вздыхала, но отецъ не могъ пройти мимо Николая, чтобы не сдѣлать какого-нибудь обиднаго для юноши замѣчанія. Если сынъ читалъ на огородѣ книгу, отецъ говорилъ: "и такъ ужъ зачитался"; если сынъ валялся на травѣ безъ дѣла, отецъ говорилъ: "мягко, привольно, сытно, а главное -- нечего дѣлать"; если Николай уходилъ надолго изъ дому, старикъ говорилъ о подметкахъ, которыя тоже слѣдуетъ пожалѣть, какъ и родителей... Все это Степанъ Никифоровичъ говорилъ не потому, чтобы хотѣлъ оскорбить или упрекнуть сына, но потому, что этими замѣчаніями онъ надѣялся исправить "бѣднаго Кольку", надѣялся повліять на его "образъ мыслей", какъ сталъ выражаться Степанъ Никифоровичъ послѣ того, какъ помощникъ исправника разсказалъ ему, какъ Николай велъ себя въ присутствіи... Во всякой мелочи старикъ находилъ теперь скверный образъ мыслей. Поднимая съ пола брошенный Николаемъ окурокъ, старикъ ворчалъ:
-- Гдѣ ни попало... Ничего не признаемъ!..
Замѣтивъ на ногахъ сына рыжіе носки давно нечищенныхъ сапогъ, старикъ вздыхалъ и говорилъ:
-- Зачѣмъ ихъ чистить? При нашемъ образѣ мыслей можно ходить и въ опорышкахъ...