Однажды Степанъ Никифоровичъ встрѣтился на улицѣ съ исправникомъ и сконфузился. Теперь онъ боялся встрѣчаться со всѣми значительными въ городѣ лицами: ему казалось, что онъ въ чемъ-то провинился передъ ними, что онъ сдѣлалъ что-то очень скверное, чего никто изъ этихъ лицъ не ожидалъ отъ дворянина и такого почтеннаго чиновника, имѣющаго пряжку за тридцатилѣтнюю безпорочную службу.
-- Что не заглядываете? -- спросилъ исправникъ.
-- Собираемся... да все какъ-то того, не выходитъ...-- опустивъ глаза, отвѣтилъ Степанъ Никифоровичъ и сослался на Марью Тимофеевну, которая будто-бы все прихварываетъ.
-- Ну и крестничекъ мой хорошъ! Носу не покажетъ!...
Степану Никифоровичу сдѣлалось окончательно не но себѣ. Это, въ самомъ дѣлѣ, большое невѣжество со стороны Николая, которому онъ тысячу разъ говорилъ, указывалъ, настаивалъ... Вотъ -- дождался!..
-- Стѣсняется объ... Накуралесилъ тамъ и прячется теперь... Стыдно глаза показать! -- покачавъ головой, отвѣтилъ Степанъ Никифоровичъ и глубоко такъ и кротко вздохнулъ.
-- Ничего, ничего... Быль молодцу не укоръ! -- сказалъ исправникъ.
-- А онъ стѣсняется... Онъ думаетъ, что вы очень недовольны и, можетъ быть, не желаете... Вѣдь какъ знать?.. Съ одной стороны -- крестный, а съ другой -- что ни говорите, исправникъ...
Исправникъ добродушно расхохотался.
-- Ничего! Что было, то прошло... И на старуху бываетъ проруха... Пусть зайдетъ. Я его пожурю, но не какъ исправникъ, а какъ крестный отецъ... Бѣдовая молодежь пошла: чуть-чуть усики прорѣжутся, сейчасъ-же начинаетъ требовать республику!..