Исправникъ смѣялся, и полная фигура его вся вздрагивала отъ этого добродушнаго смѣха. Степанъ Никифоровичъ былъ страшно обезкураженъ этой добротой и снисходительностью: у старика даже слезинки заискрились въ глазахъ, и трясущаяся рука запрыгала отъ радости. Надо было пользоваться случаемъ.
-- Всѣ были молоды, всѣ глупили... Онъ вѣдь, въ сущности, хорошій у меня мальчикъ, добрый, смирный, почтительный,-- и что съ нимъ вдругъ сдѣлалось -- понять не могу!..
Исправникъ сочувственно кивалъ головой, и потому старикъ отважился и началъ просить: "нельзя ли какъ-нибудь исправить ошибку молодости -- возвратиться къ наукамъ?"
-- Поживемъ -- увидимъ, авось, что-нибудь и придумаемъ,-- сказалъ исправникъ, пожалъ трясущуюся руку старика, и они разстались. Степанъ Никифоровичъ раза два оглядывался, смотрѣлъ на медленно удалявшагося исправника и произносилъ:
-- Удивительный человѣкъ!
Старикъ возвращался домой веселый, поматывалъ зонтикомъ и, шамкая беззубымъ ртомъ, напѣвалъ:
Фонарики -- сударики
Горятъ себѣ, горятъ,
Что видѣли, что слышали,
Про то не говорятъ...