II.
Вотъ онъ и дома!
Все по старому. Чисто прибраны маленькія комнаты; на окнахъ -- занавѣски, чахлые цвѣты: герань, винная ягода, плющъ; на стѣнѣ -- знакомые часы съ гирями и подковой для правильности хода; круглый столъ передъ вычурнымъ диваномъ покрытъ вязаной скатертью домашняго издѣлія съ узорами, напоминающими о чемъ-то далекомъ, минувшемъ... Кажется, съ самаго рожденія видѣлъ онъ эти узоры и вотъ это ржавое пятно отъ пролитыхъ чернилъ! Въ простѣнкѣ межъ окнами -- гвоздикъ, и на немъ аккуратно висятъ номера газеты "Свѣтъ". Изъ оконъ видна широкая лужайка и улица, тихая, безлюдная... Все такъ-же торчитъ на угольномъ домѣ скворечница, а на воротахъ вертится игрушечная мельница... Гуси ходятъ по лужку съ желтыми пушистыми гусенятами, а въ крапивѣ подъ заборомъ спитъ, вздрагивая ушами, свинья...
Николай улыбнулся: словно только вчера онъ видѣлъ и этихъ гусей, и эту свинью!..
Голуоое, безоблачное небо опрокинулось надъ городкомъ, такое кроткое, ласковое и лѣнивое. Ласточки высоко-высоко вьются въ небѣ, а черная галка, раскрывъ клювъ и ослабивъ крылья, сидитъ на длинномъ заборѣ.... Собака плетется чрезъ лужокъ, высуня языкъ, апатичная, безучастная, съ опущеннымъ хвостомъ. А вотъ и человѣкъ идетъ!.. Не торопится -- тоже: пылитъ сапогами, смотритъ въ землю и плюетъ шелухой подсолнечныхъ сѣмячекъ. Мальчишка съ большимъ животомъ и босыми ногами, подстегивая себя кнутикомъ, проскакалъ черезъ улицу верхомъ на палочкѣ, а другой, оставшійся у воротъ, заплакалъ. Должно быть, этотъ, съ большимъ животомъ, отнялъ у него лошадку... Воробьи шумятъ въ кустахъ сирени въ палисадникѣ, суетятся, дерутся, торопятся и кричатъ, какъ торговки на базарѣ... Одинъ воробей вскочилъ на вѣтку, около самаго окна, и бокомъ, съ осторожнымъ любопытствомъ посмотрѣлъ на Николая. Потомъ зачирикалъ и улетѣлъ, и сейчасъ-же прилетѣли и сѣли на туже вѣточку два воробья... На подоконникѣ -- тарелка съ коричневой бумагой, на которой нарисована одна большая муха въ серединѣ и очень много маленькихъ -- вокругъ. На этой бумагѣ лежитъ вверхъ ножками одна настоящая мертвая муха... Отецъ съ ранней весны принимается воевать съ мухами. Онъ любитъ это занятіе. Навѣрно, и хлопушка есть гдѣ-нибудь. Да вонъ она! на стѣнѣ, надъ ломбернымъ столомъ. Все на томъ-же мѣстѣ, гдѣ висѣла когда-то давно...
Николай присѣлъ къ окну и сталъ смотрѣть на улицу ,-- и радость, которая шевельнулась въ сердцѣ юноши въ тотъ моментъ, когда шарабанъ съ грохотомъ подкатилъ къ родному домику съ палисадникомъ, вдругъ потускнѣла, затуманилась и исчезла. И Николаю сдѣлалось скучно. При видѣ этой улицы со скворечницей, гусями на лужкѣ и свиньей подъ заборомъ, онъ почувствовалъ себя одинокимъ въ этихъ чистенькихъ уютныхъ комнаткахъ со "Свѣтомъ", вязаной скатертью и хлопушкой. Никому здѣсь не важно и даже не интересно, что дѣлается гдѣ-то тамъ, далеко, въ большихъ городахъ, гдѣ жизнь кипитъ, какъ вода въ котлѣ надъ огнемъ, и гдѣ казалось, что все, случившееся тамъ за послѣдніе мѣсяцы, полно глубокаго смысла и значенія для всѣхъ безъ исключенія людей... Теперь у Николая явилось такое ощущеніе, словно есть двѣ жизни, совершенно различныя, не имѣющія между собой ничего общаго и обреченныя на вѣчное непониманіе и разобщенность: одна тамъ, откуда онъ пріѣхалъ, а другая здѣсь, и та жизнь похожа на прочитанную сказку, а эта -- самая настоящая, непреложная и неизмѣнная, какъ законъ природы.
-- Ты вѣдь, Коленька, любишь рыбу?
Николай оглянулся: мать, полная хлопотливости и радости, стояла въ дверяхъ съ засученными рукавами.
-- Рыбу?.. Ничего... все равно...
-- Такъ я тебѣ рыбки обжарю... Карасей въ сметанѣ!..