Николай ѣлъ вяло, по временамъ взглядывалъ на мать и думалъ о томъ, что она сильно постарѣла за эти два года, которые онъ пробылъ въ Кіевѣ: больше сѣдыхъ волосъ и углы рта опустились еще ниже, руки стали еще какъ будто костлявѣе, а спина согнулась еще больше.
Марья Тимофеевна тревожно посматривала на часы: она ждала Степана Никифоровича изъ опеки и волновалась отъ радости, страха и нетерпѣнія. Ей хотѣлось, чтобы Степанъ Никифоровичъ поскорѣе обрадовался пріѣзду сына, но она боялась, какъ-бы отецъ сгоряча не обидѣлъ сына, а сынъ не сказалъ-бы чего-нибудь лишняго отцу,-- и Марья Тимофеевна трепетала и отъ радости и отъ страха за то, какъ все это обойдется...
-- Еще отцу сидѣть два часа въ опекѣ. Очень ужъ у нихъ тамъ мухъ много. Раздражаютъ онѣ папашу, и онъ всегда приходитъ домой сердитый,-- предупредила Марья Тимофеевна.
Николай тоже волновался. Онъ и желалъ поскорѣе увидѣть отца и тревожился, какъ-бы встрѣча съ нимъ не омрачилась упреками... А разговоръ неизбѣженъ. Николай все-таки тревожился, непріятная робость копошилась въ его душѣ,-- и онъ тоже посматривалъ на часы, стрѣлка которыхъ медленно подползала къ тремъ.
-- Папаша идетъ!
Медленно и чинно шагая по лужку, приближался къ дому Степанъ Никифоровичъ. Николай узналъ его издалека по походкѣ, которая была чрезвычайно величественна. Видимо, Степанъ Никифоровичъ чувствовалъ себя въ родномъ городкѣ не маловажной персоной. На немъ была широкая люстриновая крылатка стального цвѣта, на головѣ -- фуражка съ кокардой, въ рукѣ -- массивный дождевой зонтикъ, а подъ мышкой -- портфель.
-- Что-то несетъ отецъ...
-- Это -- портфель!-- ласково замѣтила мать. -- Онъ всегда его носитъ съ собой. Иногда -- пустой, а носитъ. И зонтикъ тоже: и безъ дождя беретъ... на всякій случай...
Когда Степанъ Никифоровичъ поровнялся съ гусями, и гусыня, вытянувъ впередъ шею, устремилась съ явнымъ намѣреніемъ ущипнуть за ногу Степана Никифоровича,-- онъ пріостановился, поднялъ высоко голову и погрозилъ пальцемъ. И гусыня сейчасъ-же опустила шею, подобрала ее и, вздрагивая хвостомъ, вернулась къ гусенятамъ, а Степанъ Никифоровичъ чинно и важно послѣдовалъ дальше, размахивая крыльями своей широкой накидки.
Николай вышелъ за ворота.