Степанъ Никифоровичъ не торопился: онъ уже зналъ, что Колька пріѣхалъ: ему сказали объ этомъ въ опекѣ.
-- А-а! пожаловалъ! -- произнесъ онъ, слегка улыбнулся, но не прибавилъ шагу, продолжая идти съ прежнимъ величіемъ. Степану Никифоровичу казалось, что неумѣстно обнаруживать передъ провинившимся молокососомъ ту радость, которая всколыхнулась въ родительскомъ сердцѣ при видѣ совершенно цѣлаго и невредимаго Кольки, того самаго Кольки, котораго онъ только наканунѣ видѣлъ во снѣ въ ужасномъ положеніи: будто-бы его приговорили къ разстрѣлу, и онъ прибѣжалъ домой проститься, растерзанный, блѣдный, съ запекшимися губами и почему-то босой...
-- Здравствуй, отецъ!
-- Здравствуй, братецъ!
Старикъ поцѣловалъ Кольку довольно холодно, крякнулъ и спросилъ:
-- Давно пріѣхалъ?
-- Сегодня утромъ.
-- Очень радъ, очень радъ! -- сказалъ Степанъ Никифоровичъ такимъ тономъ, какимъ онъ встрѣчалъ гостей.
На крыльцо выскочила Марья Тимофеевна. Она, по обыкновенію, пропустила важный моментъ: не видала, какъ произошла встрѣча отца съ сыномъ. Видя, что они идутъ молча, не глядя другъ на друга, Марья Тимофеевна начала смягчать положеніе дѣла:
-- Слава Богу, папаша: вернулся-таки твой Колька! и напрасно ты испугался вчерашняго сна: живъ и здоровъ, а это -- главное... Идите обѣдать! Что, мухи тебя тамъ, папаша, заѣли?