-- А что, далеко еще до этого "места-то"? -- спросил я Трофимыча, горя нетерпением поскорее добраться до желанной "Сосновской трясины".
-- Да, попыхтишь еще! Верст с пяток, поди, будет, если не больше, -- ответил он и, как бы желая смягчить неприятность своего сообщения, сейчас же добавил:
-- Далеко... Зато не даром сходим: туда придешь -- уходить неохота... Уток, дупелев, бекасов -- пропасти! Только заряду припасай!..
-- Много?
-- Энтой дряни-то? Пропасть! То исть прорва, одним словом -- легионы! Не бойсь, я тебя на худое место не поведу, -- я тебе удружу, будешь доволен... Дай-кась, друх, паперосочку!..
И я, польщенный и успокоенный уверениями Трофимыча, дал ему "паперосочку" и еще бодрее зашагал далее...
III.
Солнце близилось к закату, когда мы подходили к "Сосновской трясине", -- так называлось заповедное "утиное место", куда меня вел Трофимыч. Дневная жара стала заметно спадать. Время от времени подувал приятный прохладный ветерок. По обе стороны дороги желтели и уходили в необъятную ширь поля сжатой ржи, и на них там и сям поднимались небольшие пирамидальные копны, рисовались контуры крестьянских телег с поднятыми кверху оглоблями, чернели фигуры лошадей, кое-где краснели бабьи кумачовые сарафаны... А далеко впереди зеленели луга, сверкали своей поверхностью озерца и болота... И взор упирался в синеющий на горах сосновый бор...
-- Во-она! Видишь зелену гору-то? Видишь, -- вода серебрится? -- показал мне рукою Трофимыч: -- ну, так вот под энтой самой горой -- трясина и есть!.. Версты три-четыре она в ширину тянется, полосой значит... А туда влево, опять -- болотина... Ну, та много меньше будет... в старые годы тут по сотне набивал, друх!..
Высокие болотные сапоги порядочно-таки навихляли мне ногу. Но при последних словах Трофимыча я разом перестал ощущать усталость. Все мои мысли и желания сводились теперь к одному только -- "скорей, скорей, скорей!"