-- Куда я пойду? Некуда... -- сквозь слезы говорила Наталья Михайловна. Гавринька уговаривал. Он предлагал ей пока идти к ним в дом. Потом он подготовит ее в сельские учительницы. Он готов даже уступить ей половину своей стипендии, -- "после, когда будут, отдаст"...
А Наум уселся в кресло и молчал, покуривая папиросу в то время, как пьяный землемер продолжал хохотать и ругаться... Казалось, Наум хотел терпеливо выслушать все, что еще скажет и как еще сумеет изругаться "скотина", -- так мысленно называл Наум пьяного землемера...
Прошло минут десять, и землемер действительно умолк. Он тихо убеждал себя в том, что жене вовсе не больно и что она только визжит, как кошка, -- притворяется, устраивая скандал на всю улицу...
Он убеждал себя, что он нисколько не виноват, что ему простительно, -- он больной человек, с которым надо обращаться ласково, не раздражать его и не подзадоривать... "Я знаю, что я подлец, что я прохвост, что я пьяница... Не следует!.. Я и сам понимаю, что я погибший человек. Ну, подожди, -- издохну... все равно, тогда"... -- плаксиво бормотал он, ходя по комнате. -- "Дура! Баба дура -- вот в чем -- весь женский вопрос..."
Наталья Михайловна вдруг вскочила с места и торопливо стала надевать тальму и шляпу...
-- Действительно, дура!.. Давно бы надо вас к черту послать, надоело уж вашей рабой-то быть... Пойдемте!..
Она мотнула хвостом и вышла. За ней двинулись Наум и Гавринька, по дороге подобрав с полу жалкие остатки "Исторических судеб женщины".
-- Наташа! Не уходи! Не бросай! Ей-Богу, утоплюсь! -- отчаянно кричал с крыльца пьяный землемер...
-- Врешь, не утопишься! -- шепотом отвечала, не оборачиваясь, Наталья Михайловна.
-- Наташа! Прости!.. Прости!.. Ведь я несчастный человек... -- дрожащим голосом просил муж. -- Не уходи!..