Гавринька настаивал, но когда все его старания не повели ни к чему, он почему-то рассердился и, взяв с собою краюшку черного хлеба, пошел на ключ один, обругавши всех, не исключая и Натальи Михайловны, обидными словами.
С Гавринькой совершилось что-то странное: он не так близко к сердцу стал уже принимать обязанность интеллигента заботиться о саморазвитии и на общих собраниях, когда не было здесь Натальи Михайловны, частенько позевывал, закрывая рот ладонью, несмотря на то, что Наум перешел уже к чтению и разбору "Исторической силы критической личности"... Вместе с этим отношения между Наумом и Гавринькой стали заволакиваться какой-то дымкою взаимного непонимания и недоразумений. Простая задушевная искренность стала исчезать и заменяться заметною холодностью. Гавринька почему-то стал скептически относиться к словам Наума, чего тот никогда прежде не замечал со стороны товарища, а Наум постепенно изменял к худшему мнение о Гавриньке, замечая в последнем склонность к отлыниванью от чтений и возраставшее день ото дня тяготение к бабьей юбке. Был случай, что Гавринька раз совершенно задремал во время монотонного чтения о "рычаге прогресса", чем сильно рассердил Наума.
-- Если тебе хочется спать, так лучше совсем не приходить, а то брать с собою хоть подушку! -- заметил он пробужденному товарищу и посмотрел на Гавриньку с таким презрением, что тот уже более не засыпал, стараясь всякий раз, когда дрема клонила вниз его голову или одолевала позевота, кусать себе язык и растопыривать слипавшиеся веки глаз.
Не осталась без последствий вышитая рубашка и для Натальи Михайловны: муж, давно уже понявший разрешение "женского вопроса" в смысле, невыгодном для своих прав мужа, как-то случайно встретил Наума в подаренной Натальей Михайловной рубахе. Как ни конспирировала свою работу Наталья Михайловна, но муж все-таки видел ее и теперь вспомнил узор -- "розы с листочками"... Неосновательная ревность нашла себе в этом новую пищу, а подозрение -- основательный фундамент, -- и землемер опять нализался, как сапожник, и наскандалил на весь город...
В припадке безумия он бегал по улицам и кричал: "Я ему покажу "вопрос"!.. Я ему сверну шею! Я обоих зарежу!" Чуткое обывательское ухо уловило скрытый смысл этих непонятных слов, обывательская фантазия создала из них целый роман, -- и сплетня стала расти, как снежный ком, который катают школьники в теплые зимние дни, приготовляя гигантские "бабы".
Нельзя сказать, чтобы эти сплетни были близко приняты к сердцу Натальей Михайловной: она вполне усвоила уже преподанную Наумом науку -- плевать на общественное мнение; но дело в том, что это обстоятельство повело за собою еще новые осложнения: дьякон, отец Ольги, до которого дошли слухи, строго-настрого запретил дочери водиться со студентами и грозил непокорной девушке пожаловаться исправнику, если та будет посещать "беззаконные сборища" и читать "социологические книжки". Дьяконица не стращала, а только уговаривала, усовещевала:
-- Дело девичье... Долго ли до греха? Опозорят, обесславят... Им что!.. Забава одна, развлечение... А после ни один хороший человек на тебя не взглянет!.. Разве прилично молодой девушке... Ну, та (т. е. Наталья Михайловна), пускай!.. Вертушка!.. Связался черт с младенцем!.. Стыдно, Оленька!.. Грешно! -- урезонивала дьяконица упрямую девушку, но та твердила свое:
-- Глупости! Мало ли чего болтают?.. Я не верю.
Ольга серьезно подумывала о поступлении на курсы.
В ее голове стоял такой ералаш, копошилось столько дум, столько вопросов, что она уже перестала тосковать беспредметно и завидовать тем, кто только куда-нибудь ехал, безразлично -- куда и зачем. Ольга чувствовала страшную жажду знаний, в курсы представлялись eй единственной возможностью разрешить все неразрешимое, понять все непонятное... Тоска приняла определенную форму и направление: это была тоска, обусловливаемая сознанием недостатка знаний и стремлением к образованию, но стремлением с непреодолимыми преградами...