В один из таких дней Гавринька печально бродил около землемерского домика с палисадником. Пальто Гавриньки намокло и отяжелело, грязные ноги сделались неимоверно большими от приставших к галошам комьев глины и чернозема и разъезжались в сторону, широкие поля шляпы обвисли, и с них, как с крыши, спрыгивали, одна за другою, водяные капли...
Сперва Гавринька прошел по той стороне, потом -- по этой, потом постоял на углу, и прочитав объявление "о призыве новобранцев", опять пошел мимо домика с палисадником... Когда Гавринька подходил к землемерскому домику, он ускорял шаг, принимал деловой вид и вообще старался замаскировать истинную цель своего скитания вокруг да около... А цель этого скитания заключалась в том, чтобы как-нибудь увидеть Наталью Михайловну. Это было решительно необходимо. С того дня, как почтмейстер выгнал бедную, ни в чем неповинную женщину вон из квартиры, Гавринька потерял всякое спокойствие... Его грызла совесть, ему было и стыдно, и горько, его благородная душа скорбела за себя, за отца и за обиженную землемершу... Гавринька чувствовал какой-то гнет, -- словно он сделал какую-то скверную пакость, и искал покаяния... Да, именно -- покаяния!.. Он хотел высказать, что он тут не при чем, что отец -- человек неинтеллигентный и позволил себе это по невежеству; он готов был искупить оскорбление собственным унижением, плакать, целовать, как пьяный землемер, ноги у напрасно и жестоко оскорбленной женщины, готов был ползать перед нею на коленях, вообще мучился, -- как всегда бывает с порядочными людьми, которых случай делает невольными участниками угнетения и оскорбления беззащитных и слабых. Гавринька хотел объясниться, т. е. выяснить все, что случилось, и хоть немного облегчить свои нравственные мучения... Он рассчитывал встретить Наталью Михайловну на улице... Быть может, она пойдет куда-нибудь, -- и тогда он ее догонит и объяснится... Но увы! Наталья Михайловна как в воду канула... Она нигде не показывалась, перестала даже ходить по праздникам к обедне... А это исчезновение еще более утверждало Гавриньку в мысли, что бедная женщина не может очнуться после страшного, возмутительного оскорбления и, верно, теперь неутешно плачет... Гавриньке припоминается та сцена, которую ему пришлось увидеть в день освобождения Натальи Михайловны от рабства: она сидит, прижавшись в уголку, маленькая, беззащитная, и, опустив головку на руки, льет горькие слезы... Только теперь над ней глумится не пьяный муж, а отец Гавриньки... А Гавринька стоит и молчит, не имел мужества прекратить глумление...
О, если бы увидеть ее, поскорей увидеть!
Долго Гавринька ходил, как тень, мимо палисадника, долго месил ногами грязь и мок под дождиком, но его желание не сбывалось... А увидеть необходимо, -- через три дня он уедет из Сердянска, и тогда на его совести останется навеки пятно... Как же быть? Разве решиться войти в дом?.. Страшно... Она -- добрая душа... Она умеет забывать личное горе и страдание -- это так, но... он, живодер?! Нет, надо, во что бы то ни стало, свидеться, объясниться, -- этого требует и совесть, и простая нравственная обязанность честного человека...
Гавринька неуверенно свернул к крыльцу. Поднявшись на площадку, он на мгновение остановился, застыл в нерешимости... Но внутренний голос сказал ему: "какое мальчишеское малодушие!" и Гавринька пошел дальше... Дверь не заперта... Тихо... Только часы тикают, да на подволоке мяучит кошка... Гавринька робко шагнул в переднюю. Снял галоши Кашлянул...
-- Кого надо? -- раздался хриплый полупьяный голос, -- и в дверях зала показалась заспанная физиономия "живодера"... Гавринька растерялся и сказал:
-- Наталью Михайловну можно видеть? Мне надо с ней поговорить...
-- Кого? Наташку тебе?.. Поговорить?.. А кто меня подлецом называет? А?
Глаза землемера засверкали огнем дикого бешенства, нижняя губа затряслась...
-- Наташку тебе? Я вот тебя той же палкой...