При этих словах пьяный землемер шагнул за стоявшей в углу палкою с набалдашником. Гавринька вылетел, как бомба, из двери, почти спрыгнул с крыльца и, не разбирая характера почвы, поспешил поскорее уйти на приличную дистанцию от домика с палисадником.
На крыльцо вышел землемер, державший в руках какой-то предмет.
-- Эй! Ты! Получи свои худые галоши! -- крикнул он хриплым басом, и одну за другою пустил обе галоши в грязь на середину улицы...
Но Гавринька был так поражен негостеприимным приемом, что не хотел вернуться и спасти свои, утопавшие в луже, галоши...
Трудно описать душевное состояние Гавриньки в этот памятный день... Выражаясь языком поэтов, надо сказать, что в душе его был настоящий ад... Муки совести и оскорбленного самолюбия попеременно терзали юношу, не давая ни минуты забвения... Гавринька не обедал и не пил чаю, не выходил из своей комнаты и все валялся в постели, спрятав в подушках свое лицо... Мать это сильно беспокоило, и она то и дело предлагала принять сыну хины. Но это только раздражало Гавриньку. Она не понимает и не может понять того, что переживает он!.. Никто не может!.. Кругом все -- чужие люди: и отец, бесчеловечно оскорбляющий беззащитную женщину, и мать, которую больше беспокоит лихорадка, чем ужасные муки совести и оскорбленного человеческого достоинства... Что с ними говорить?.. Им, пожалуй, все это покажется только смешным... Хотелось бы повидаться с Наумом и хотя перед ним разъяснить всю эту "гадость", но... к Науму он не пойдет более: они более -- не друзья и даже не товарищи... Какая дружба, какое товарищество может быть, в самом деле, с тем человеком, который позволил себе выразиться, что он, Гавринька, начал свою деятельность не с этики, а прямо с бабьей юбки?..
После этого между ними, конечно, не может быть никаких отношений. И за что все это? За то только, что Гавриньке... нравится Наталья Михайловна и что он выпросил у ней фотографическую карточку! Что тут дурного? И какое ему дело, если бы даже... он и любил Наталью Михайловну?! Пошлость! Гадость! Везде гадость!
Гавринька сжимал свою голову обеими руками, брякался, как сноп, в подушку, -- и слезы отчаяния и злобы оставляли на белой наволочке мокрые пятна...
-- Отец! С Гаврюшей что-то нехорошо... Не послать ли за фельдшером? -- советовалась почтмейстерша с мужем. Тот пошел проведать.
-- Гавриил! Отопри-ка! Чего заперся? -- сказал озабоченный отец, постукивая в запертую дверь Гавриньки.
-- Оставьте меня! Я ведь никому, кажется, не мешаю! -- крикнул раздраженно Гавринька...