-- Да отопри! Болен ты, что ли?..
-- Болен, но этой болезни не понять вам!.. Распечатывайте да запечатывайте свои пакеты, а меня оставьте!
Отец отошел. "Дурит", -- сказал он жене: "набалбесничался всласть, вот и все. Будет ловеласничать-то... Пора и за науку приниматься... Лоботрясы!.."
-- Чего же ругаться-то! Уедет ведь послезавтра и так!.. Ты хоть на прощание-то будь с ним поласковее!.. Когда теперь увидимся!.. -- заметила почтмейстерша, и ей стало жалко милого Гавриньку...
-- Дети, дети! Радость вы и мученье! -- прошептала она со вздохом.
X.
Была ясная сентябрьская ночь. Период дождей уже окончился, небо прочистилось, и бледно-голубая небесная синева вместе с золотым диском задумчивой луны напоминала о недавних летних ночах, канувших в вечность... Только бодрящая свежесть в воздухе, да затвердевший грунт земли свидетельствовали о полном господстве холодной осени...
Большинство сердянцев уже спало безмятежным сном. Огни давно погасли, улицы опустели, всюду стихло... Лишь на берегу реки, на одной из пароходных пристаней, еще бодрствовали: на мачте горел сигнальный фонарик, на конторке замечалось некоторое оживление, слышалась легкая русская ругань и скрип мостков под ногами проходивших и уходивших с пристани...
Здесь ожидали запоздавший пароход.
Семья почтмейстера давно уже посиживала в миниатюрной каютке для чистой публики в томительном ожидании парохода и в грустном настроении по случаю скорой разлуки с отъезжающим в университет Гавринькой. Чтобы как-нибудь убить время, которое всегда в таких случаях тянется невыносимо долго, они пили чай, несколько раз гуляли по конторке и по набережной, снова возвращались и ели холодную телятину... Но пароход не торопился, и несмотря на то, что по расписанию должен был в девять часов отойти от Сердянска, не показывался на горизонте еще и теперь, когда часовая стрелка показывала одиннадцать.