-- Не видать? -- несколько раз осведомлялся Гавринька у матроса, выходя из каютки на палубу.
-- Нет ни хрена! -- отвечал матрос, замухрыщатый русский мужичок, и начинал ругать неаккуратный пароход скверными словами.
А "предотъездное" томление все усиливалось. Сидели молча, чувствовали необходимость в последние часы говорить больше и не находили о чем говорить. Почтмейстерша шевырялась все в узелках и картонках, в десятый раз ознакомляя Гавриньку с тем, где и что уложено и с чем следует быть поосторожнее; почтмейстер сидел насупившись и молча читал расписание отхода пароходов и таксу. Гавринька слонялся из угла в угол. Всем было скучно, и все завидовали находчивому Грише, который в ожидании прощания с братом прекрасно покушал и теперь также прекрасно спал на лавочке, обернувшись личиком к стене.
-- Тут вот -- яйца!.. Боюсь, не в смятку ли... Не разбей, еще беда будет -- чай и сахар испортишь...
-- Ладно...
-- Как только приедешь, сейчас же напиши...
-- Хорошо, напишу.
-- Да поберегайся дорогой-то... Долго ли простудиться...
-- Конечно...
Таков был характер прощальной беседы между расстающимися надолго людьми.