Почтмейстерша недоумевающе посмотрела на сына:
-- Да ты что, белены объелся, что ли? Это чтобы дамы к вам, лоботрясам, бежали?! Да чему вас там обучают?
Гавринька расхохотался, а Наум, слегка улыбнувшись, не без ехидства заметил товарищу:
-- Что же ты, Гаврило, в самом деле! Поди -- занимай дам!
-- Невежи, больше ничего! -- визгливо произнесла почтмейстерша и, круто повернувшись, пошла прочь...
-- Однако шутки в сторону! -- начал Наум, когда товарищи опять остались наедине. -- Мы с тобою только разговоры разговариваем... Работать, так работать!.. Нечего канитель-то разводить...
Гавринька перестал смеяться.
Из раскрытых окон почтмейстерской квартиры доносились минорные аккорды фортепиано. Легкий ветерок шелестил листьями. В садах на "Бутырках" грустно куковала кукушка. Где-то, замирая, звенели колокольчики...
Товарищи молчали. Наум был всецело поглощен обдумыванием "дела". Гавринька прислушивался к аккордам, шелесту листьев и колокольчикам. По временам эти разнородные звуки сливались в чрезвычайно приятную для слуха гармонию и, относимые ветерком, вместе замирали, словно таяли в беспредельном пространстве... Гавринку располагало к лени, к приятной истоме... Хотелось пока прекратить всякие рассуждения, ничего не думать и не обсуждать, а так вот лежать на спине и бесцельно смотреть в чистую небесную синеву.
Наум смотрел в землю и покручивал свой черный усик.