7 См.: Бесы. Ч. 2, гл. 1, VI--VII.
8 См.: Бесы. Ч. 1, гл. 5, VIII. Этот эпизод Вяч. Иванов истолковывает символически, в свете "основного мифа" романа: "Пощечина его (Шатова) Ставроги-ну -- черта необходимая: еретик казнит предательство своего ересиарха за то, что Ставрогин "Христом" русским стать не захотел, и веру Шатова обманул, и жизнь его разбил" (Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 311).
9 Ср., например, "Дневник писателя" за январь 1877 г. (гл. 2, ч. 1). На близость мыслей писателя и его героя обращает внимание и Мережковский, усматривая в "смешении человекобожества с богочеловечеством" "религиозную трагедию" Достоевского (О Достоевском. С. 98--100).
10 См.: 10, 199-200.
11 Ср. рассуждения Вяч. Иванова в статье "Лик и личины России: К исследованию идеологии Достоевского" (вперв.: Русская мысль. 1917. Янв.): "Я вижу доказательство непрестанной самопроверки Достоевского в беспрерывном творчестве отрицательно-идеологических типов, каковы Шатов, Кириллов, Версилов, Иван и столько других. Он неутомимо предусматривает и гениально намечает все возможные пути атеистического идеализма, один другого блистательнее и печальнее; так, он предвидит и заранее излагает всего почти Ницше" (Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 331). В контексте религиозного истолкования творчества Достоевского существенно мнение С. Н. Булгакова об основных персонажах романа, высказанное им в лекции "Русская трагедия. О "Бесах" Ф. М. Достоевского в связи с инсценировкой романа в Московском художественном театре" (1914): "Конечно, ни Бога, ни родины не насаждал и не мог насаждать Ставрогин одинаково как в душе Шатова, так и в душе Кириллова. Он явился для обоих искусителем, соблазняя их призрачной истиной и призрачным добром. <...> Искушение обманывает, нарушая лад и строй целого, ниспровергая мудрость цельности -- целомудрие, и такое разрушительное действие оказывает надуши Кириллова и Шатова Ставрогин, обольщая одного идеей божественности всякого индивидуального человека, а другого -- божественности народа" (О Достоевском. С. 204).
12 Чулков имеет в виду статью М. А. Бакунина "Романов, Пестель или Пугачев?", на которую ссылается также Мережковский в статье "Пророк русской революции". Анализу анархической концепции Бакунина в связи с революционными событиями 1917 года была посвящена брошюра Чулкова "Михаил Бакунин и бунтари 1917 года" (М., 1917).
13 Ср. аналогичные рассуждения Чулкова в статье "Пушкин и Великая Россия", написанной в апреле 1918 года: "Русское самодержавие и пугачевщина в существе своем одно и то же, ибо ни в самодержавии, ни в пугачевщине нет идеи права. <...> тот закон, о котором всегда мечтал Пушкин, торжествует не вне культуры, а в ней, внутри того исторического творческого положительного процесса, который определяется нормами -- правовыми в государстве и нравственными в церкви" (РНБ, ф. 843, ед. хр. 5, л. 59).
14 Ср. в "Листках из дневника", публиковавшихся Чулковым на страницах журнала "Народоправство": "...не случайно <...> Достоевский был русский и судьба его -- судьба поэта, бунтаря, каторжанина, порочного мечтателя и исступленного христианина -- наша судьба, судьба мятущейся и дерзающей России" (Народоправство. 1917. 9 авг. С. 4).
15 Анализу "внутреннего конфликта между Достоевским и Белинским" посвящена статья Чулкова "Последнее слово Достоевского о Белинском" (Достоевский. Вып. 3. М., 1928. С. 61--81). В концепции Чулкова Белинский предстает как "яркий и типичный выразитель особого рода психологии", ""утопической" в своих чаяниях и революционно-отрицательной по отношению к культуре", как человек, лишенный "того внутреннего опыта, который следовало бы назвать историческою или мифологическою памятью" (там же. С. 75, 73), то есть опыта религиозного. Напротив, "Достоевский верил в исключительность и несоизмеримость ни с чем иным личности Христа <...> Он верил, что факт появления Христа в истории есть факт особого значения, ни с чем не сравнимый. Ему казался этот факт столь необычайным, что он готов был пожертвовать даже логикою и какими угодно приобретениями социальной культуры, если бы от него потребовали отречься от этого его внутреннего опыта" (там же. С. 77).
16 Чулков имеет в виду изменение доминанты в восприятии и интерпретации творчества Достоевского, произошедшее на рубеже веков благодаря литературно-критическим выступлениям представителей "нового религиозного сознания". Начало этой тенденции было положено В. С. Соловьевым ("Три речи в память Достоевского", 1881--1883), продолжено Д. С. Мережковским, в трудах которого писатель предстает "тайновидцем духа" ("Л. Толстой и Достоевский", 1901--1903 ) и "пророком русской революции". Развернутая религиозно-мистическая концепция творчества Достоевского с точки зрения "реалистического символизма" была дана Вяч. Ивановым в его основополагающих работах "Достоевский и роман-трагедия" с приложением "экскурса" "Основной миф в романе "Бесы"" (1914), "Лик и личины России: К исследованию идеологии Достоевского" (1917). Последняя была включена в книгу "Родное и вселенское" (М, 1918), вышедшую с посвящением "Вечной памяти Ф. М. Достоевского" (см. отклик на книгу в статье Чулкова "Красный призрак" // Народоправство. 1918. 1 февр. No 23--24).