Мы находились на улице Del Tritau. Повернули на площадь Барберини, совершенно безлюдную, казавшуюся морем белого огня. Я не знаю, была ли она действительно безлюдна, но я видел только море огня. Чиро сжимал мне руку.
-- Ну, что ж ты не говоришь ничего? Что случилось? -- спросил я его в третий раз, хотя я сам страшился того, что он мог мне сказать.
-- Иди, иди со мной. Ванцер побил ее... побил ее...
Злоба душила его, мешая говорить.
Казалось, он ничего больше не мог произнести.
Тащил меня за собой, ускоряя шаг.
-- Я видел своими глазами, -- снова начал он. -- Из своей комнаты я слышал, как она кричала, я слышал слова... Ванцер поносил ее, называл ее всякими именами... Ах, всякими именами... Слышишь? И я видел, как он бросился на нее с поднятыми кулаками, крича... "Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!" По лицу, по груди, по спине, по всему, и сильно, сильно... "Вот тебе! Вот тебе!" И называл ее всякими именами... О, ты их знаешь!
Его голос был неузнаваем: хриплый, шипящий, свистящий, ломающийся от гневного удушья, так что я с ужасом думал: "Вот он сейчас упадет, свалится от ярости на мостовую".
Но он не упал, он только ускорял шаги и тащил меня за собой под палящими лучами солнца.
-- Ты, может быть, думаешь, что я спрятался? Ты, может быть, думаешь, что я сидел в своем углу? Что я испугался? Нет, нет, я не испугался. Я бросился на него, я начал на него кричать, я хватал его за ноги, укусил его за руку... Я не мог сделать ничего больше... Он отшвырнул меня на землю, потом снова бросился на маму, схватил ее за волосы... Ах, как гадко! Как гадко! Он остановился, переводя дух.