-- Я такихъ шутокъ не понимаю, Андрей Ефимовичъ,-- сказалъ онъ наконецъ, привставъ со стула: -- говорить, такъ говорите дѣльно.
-- Я не шучу, Григорій Алексѣевичъ, и говорю вамъ святую истину: отдайте за меня дочь -- съ нею поѣду, куда вамъ угодно.
-- Съ ума что ли вы сошли, милостивый государь? Въ Сибирь, въ каторгу что ли я дочь сошлю?
-- О! нѣтъ, избави Богъ! Но вѣдь вы и меня же, надѣюсь, не въ каторгу прочите, а утѣшаете меня всѣми прелестями тамошней жизни!
-- Благодарю покорно! слуга вашъ! Да это развѣ не та же каторга? Какъ! дочь моя за... за... тюленемъ, за моржомъ, за бобровымъ промышленникомъ въ Ситхѣ!
-- Григорій Алексѣевичъ, не гнѣвайтесь; вы же сами меня соблазнили краснорѣчіемъ своимъ согласиться на жизнь съ колошами и алеутами, и я, забывшись, хотѣлъ раздѣлить это счастіе съ тѣмъ, кто мнѣ всего на свѣтѣ дороже. Но я сейчасъ готовъ отказаться отъ вашего предложенія, если вы согласитесь исполнить другую половину моей завѣтной мечты: предоставьте дочери вашей выборъ супруга, и если она изберетъ меня, то благословите насъ, и я тогда не поѣду никуда; я согласенъ остаться.
Григорій Алексѣевичъ отступилъ шага на два отъ меня и нахмурилъ брови.
-- Такъ вотъ вы зачѣмъ разъѣзжаете за нами слѣдомъ?-- сказалъ онъ съ сердцемъ: -- вотъ зачѣмъ втерлись вы въ домъ мой?.. Нѣтъ, милостивый государь, извините, не въ свои сани садитесь!
-- Отчего же, Григорій Алексѣевичъ? чѣмъ же я ей не ровня?
-- Ужь позвольте предоставить это отцу, мнѣ. Я не хочу васъ обижать -- Богъ съ вами, и почитайте себя, пожалуй, хоть геніемъ, хоть потомкомъ великаго могола, -- это мнѣ все равно; а я, я знаю себя. Не мнѣ васъ учить: молодые люди всѣ ныньче умнѣе насъ; а я прошу васъ покорно оставить меня въ покоѣ, не затѣвать такихъ нелѣпостей, и затѣмъ -- прощайте!,