-- Стало быть, мы оба ошиблись въ разсчетахъ своихъ, -- сказалъ я: -- и мнѣ остается только искренно объ этомъ сожалѣть. Благодарю васъ за вашу откровенность.
Я всталъ, вышелъ, раскланялся съ Анной Герасимовной и Надей, которыя сидѣли въ гостиной, и пошелъ было своимъ путемъ далѣе; но Анна Герасимовна, видя тѣсную дружбу нашу съ Григоріемъ Алексѣевичемъ и, можетъ быть, нѣсколько подготовленная t Надей, спросила плавнымъ голосомъ: "А что же, не откушаете ли съ нами? Ужь время обѣдать". Григорій Алексѣевичъ былъ въ это время крайне смѣшонъ: не ожидая этого приглашенія и опоздавъ ужимками своими, онъ началъ громко кашлять, шаркать и сморкаться и успокоился только послѣ моего отказа.
Не ожидавъ лучшей развязки и очистивъ этою послѣднею попыткою совѣсть свою, я грустно отправился домой, т. е. къ Андрею Алексѣевичу, и разсказалъ ему въ короткихъ словахъ свои похожденія. Онъ смѣялся замысловатой выдумкѣ своего брата упрятать меня въ Ситху, и, въ память этого, прозвалъ меня Алеутомъ.
-- Вотъ люблю единоутробнаго своего, такъ люблю! У него и пушокъ мимо рыла даромъ не пролетитъ; не зѣваетъ, спасибо! А ты и не поддался? Экой какой недогадливый! прямой алеутъ!
Рѣшившись затѣмъ проститься навсегда съ Надей, я, однакожь, считалъ необходимымъ объявить ей это, чтобъ не возбуждать напрасныхъ надеждъ и, давъ бѣдненькой время выплакаться, заставить успокоиться и повиноваться волѣ отца. Я боялся свиданія съ нею и, несмотря на это, выходилъ по нѣскольку разъ въ день, въ надеждѣ встрѣтить ее; но, не успѣвъ въ этомъ, я написалъ, передъ самымъ отъѣздомъ, матери ея письмо и уѣхалъ съ Андреемъ Алексѣевичемъ въ Москву.
Въ этомъ письмѣ я увѣдомлялъ Анну Герасимовну, въ почтительныхъ выраженіяхъ, что вслѣдствіе послѣдняго разговора моего съ Григоріемъ Алексѣевичемъ я буду стараться не безпокоить болѣе ихъ семейства своимъ присутствіемъ, а потому уѣзжаю навсегда и надѣюсь, что они ничего болѣе обо мнѣ не услышатъ.
IX.
СТАНЪ ПОДЪ ШУМЛОЙ.
Въ Москву пріѣхали мы благополучно. При всей крѣпости и стойкооти моей, я однако же крайне упалъ духомъ и не могъ высвободить изъ-подъ спуда прежнюю жизненную силу свою и дѣятельность. Въ Москвѣ я все еще не считалъ себя свободнымъ; я здѣсь не вышелъ еще изъ круга волшебной власти Надиной, я и здѣсь могъ ее каждый день встрѣтить, или что-нибудь объ ней услышать, ровно она также обо мнѣ -- а этого я не хотѣлъ. Я твердо намѣревался кончить грустное дѣло это навсегда и облегчить ей по возможности такую участь. Я былъ одинокъ на свѣтѣ, утѣхъ никакихъ передъ собою не видѣлъ, жизнь лежала передо мною въ какомъ-то холодномъ туманѣ. Я понималъ необходимость переломить себя, измѣнить внезапно родъ жизни, мѣсто и занятія, -- словомъ, все, что меня извнѣ окружало и снутри занимало.
Это было то самое время, когда у насъ открывалась послѣдняя турецкая война. Не я первый, не я послѣдній бѣжалъ отъ внутренней тревоги во внѣшнюю -- и если одно не всегда противодѣйствуетъ достаточно другому, то по-крайней-мѣрѣ одно временно заглушаетъ другое и даетъ душѣ нашей время укрѣпиться, забыть или одолѣть душевныя смуты.