"Послѣднихъ словъ никто не понялъ; но никто, кажется, и не искалъ въ нихъ особеннаго смысла, и всѣ были чрезвычайно довольны и счастливы такою желанною и нежданною развязкою: "дочь наша гораздо умнѣе, чѣмъ мы думали," -- говорили родители, и успокоились.
"Что между тѣмъ происходило въ душѣ ея -- это никому неизвѣстно; но на слѣдующую же ночь, послѣ этого объясненія, невѣста пропала безъ вѣсти, и всѣ старанія родителей отъискать ее были тщетны.
"Обратимся теперь къ жениху.
"Съ писаннымъ на слоновой кости обликомъ милой на груди, съ колечкомъ ея на рукѣ, съ думою о ней въ головѣ и съ тоской по ней на сердцѣ, онъ прошелъ почти весь роковой полуостровъ. Крайность заставляла французовъ продовольствоваться съ боя; за каждый кусокъ хлѣба, за каждый клокъ сѣна надо было убить нѣсколько испанцевъ и пожертвовать иногда еще большимъ числомъ своихъ. Горекъ былъ этотъ хлѣбъ! Между прочимъ, и женихъ бѣдной невѣсты нашей былъ посланъ съ небольшой командой на фуражировку,-- и не возвращался. Два человѣка, очнувшіеся и приползшіе черезъ нѣсколько дней къ французской передовой цѣпи, разсказали, что отрядецъ былъ вырѣзанъ поголовно.
"Испанцы дѣйствительно подстерегли фуражировъ, напали на нихъ врасплохъ и сокрушили всѣхъ; молодой офицеръ былъ тяжело раненъ и отведенъ въ плѣнъ, причемъ дано было ему клятвенное обѣщаніе, что онъ, по выздоровленіи, будетъ разстрѣлянъ или повѣшенъ, смотря по жребію.
"Какъ тяжко раненый, былъ онъ, однакожь, отданъ на руки семьѣ одного изъ гверильясовъ, гдѣ стала ухаживать за нимъ молодая и прекрасная собой испанка. Кольцо и портретъ невѣсты, оправленный въ золото, съ него сняли уже на полѣ битвы; лишившись на время чувствъ и памяти отъ потери крови, онъ, можетъ быть, забылъ о прошедшемъ; въ жалкомъ, ужасномъ положеніи его, молодая испанка была для него всѣмъ -- судьбой, блаженствомъ и ангеломъ хранителемъ: узнавъ же, что она его страстно полюбила, онъ подавно забылъ все прошедшее, жилъ*и дышалъ настоящимъ, которое такъ неуловимо, и въ бѣдствіи своемъ былъ счастливъ, какъ только человѣкъ можетъ быть счастливъ не по внѣшнимъ обстоятельствамъ, а по чувству.
"Онъ уже оправился, выздоровѣлъ, забылъ о данной^ему клятвѣ, какъ испанка однажды къ нему вошла въ полночь; накрывъ рукою лампаду, она тихо подошла къ постели и назвала его по имени. Вскочивъ съ просонья, сидѣлъ онъ, глядѣлъ на нее и едва могъ опомниться.
"-- Слушай, сказала она: -- и молчи, только слушай.
Завтра выведутъ тебя и еще двухъ французовъ въ поле,-- завтра у насъ праздникъ святаго Стефана,-- и дадутъ вамъ самимъ кинуть промежъ собою жребій, кому быть растрѣляннымъ, кому повѣшеннымъ. Я знала развязку эту и давно къ ней готовилась; но тебѣ я не говорила ни слова. Ты знаешь мою любовь къ тебѣ... ты видишь, какъ я спокойна,-- успокойся же и ты. Я знаю горныя тропинки и лѣсные проселки во всей окружности; я тебя спасу; у меня все готово, дорожная пища на недѣлю припасена. Хочешь ли?... Постой, я не позволю тебѣ обнять меня, покуда ты не дашь мнѣ отвѣта; призвавъ въ свидѣтели Мать Пресвятую Богородицу.... обвѣнчаешься ли ты со мною, какъ только мы доснигнемъ твоего полка?
"Молодой офицеръ поклялся, обнялъ испанку, которая строго удерживала ласки его, наскоро одѣлся, и черезъ десять минутъ ихъ уже обоихъ не было въ домѣ. Черезъ нѣсколько дней, они благополучно достигли полка, котораго мѣстопребываніе дѣвушкѣ было въ точности извѣстно, и чета, бывъ обвѣнчена немедленно полковымъ священникомъ, осталась подъ покровительствомъ французскихъ войскъ.