-- Какъ не дѣлаютъ! Что ты говоришь? Закажи, сдѣлаютъ: за деньги все найдешь, кромѣ птичьяго молока.
-- Заказать-съ, да... заказать; на заказъ, то есть, дорого будетъ,-- отвѣчалъ тотъ, поигрывая цѣпочкой.
-- А! вотъ оно что!-- закричалъ Гребневъ:-- дорого! Небось, и тебѣ своя подоплёка ближе чужой! Вотъ въ томъ то и дѣло; у насъ есть и свой товаръ такой костромской работы, такъ не утаишь грѣха, что больно плохо; а захоти хорошаго -- несходно. Коли мнѣ дома купить убыточно, такъ кому же барышъ отъ этого, неужто всему царству? Нѣтъ, одному только мастеру тому, который исплошилъ меня на прихоти моей. А коли мнѣ купить изъ-за моря сходнѣй, такъ, стало быть, у меня лишняя копейка въ карманѣ осталась, я тѣми же деньгами изворочусь еще на другое дѣло, я сталъ зажиточнѣе -- мнѣ добро, а никому нѣтъ худа. На чемъ ни сойдемся, Филиппъ Егоровичъ, а ужь холодёна моя: какъ ни верти, а правда тутъ какъ тутъ".
V.
РАЗДУМЬЕ.
День этотъ кончился, покинувъ всѣхъ, кромѣ самого Гаврила Степановича, въ крайнемъ недоумѣніи. Всѣ ждали большихъ тревогъ и переворотовъ, и все кончилось -- если это можно назвать концомъ -- тихо и мирно; старикъ былъ такъ спокоенъ и веселъ, какъ будто не бывало никакихъ семейныхъ раздоровъ, а, напротивъ, будто теперь все пришло въ желаемый порядокъ. Гребневъ-сынъ заперся въ своей комнатѣ и люди увѣряли, что онъ боленъ; Маша неотступно приставала къ мужу, требуя совѣтовъ и задавая ему каждую четверть часа по новому пріему плановъ и предположеній, а Шрейеръ подергивалъ головой, пожималъ плечами и видимо уклонялся отъ прямаго и положительнаго совѣта, чѣмъ окончательно выводилъ жену свою изъ терпѣнія. Авдотья Ивановна растерялась вовсе, не знала, жаловаться ли ей на бѣдственную судьбу свою и на испытаніе, которое Господь Богъ по благости своей насылаетъ, или молчать и быть довольною тѣмъ, что и какъ есть; ей казалось иногда, что всякая достойная мать и благоразумная супруга расплылась бы, на ея мѣстѣ, въ слезахъ и стала бы вопить на весь домъ, но у нея не доставало смѣлости на это, она робѣла при одной мысли о Гаврилѣ Степановичѣ и не чувствовала въ себѣ столько силы, чтобъ выдержать при немъ съ надлежащимъ достоинствомъ такое поведеніе. Подумавъ немного, она рѣшилась принять видъ двусмысленный, ни къ чему не обязывающій; то есть вздыхать повременамъ, пекачивая головой, но молчать и выжидать, подготовляя, впрочемъ, къ первому удобному случаю нѣсколько невинныхъ хитростей, которыми она, какъ намъ уже извѣстно, изворачивалась вообще довольно удачно.
Поутру слѣдующаго дня, Михайло Гребневъ вышелъ изъ добровольнаго заточенія своего, блѣдный, разстроенный, но спокойный и рѣшительный. Онъ пошелъ со двора, часа черезъ два воротился, пошелъ къ отцу просить позволенія ѣхать сегодня, зашелъ также переговорить словцо съ матерью и послалъ за лошадьми.
Разговоръ съ Авдотьей Ивановной, впрочемъ, какъ-то не клеился; она съ трудомъ удерживалась отъ плача и смотрѣла на сына къ какимъ-то состраданіемъ и недоумѣніемъ: ей вотъ такъ и хотѣлось пуститься на причитанья, но, оглянувшись на дверь, въ которую каждую минуту могъ явиться Гаврило Степановичъ, она нѣмѣла, заправляла чувства свои глубокимъ вздохомъ и безпокойно похаживала, будто за дѣломъ, отъ окна къ шкафу, а отъ шкафа къ комоду. Даже сыну, Михаилѣ Гавриловичу, сдѣлалось какъ-то неловко, и онъ вскорѣ вышелъ.
Лошадей привели; колокольчикъ съ припутаннымъ язычкомъ началъ глухо побрякивать; въ домѣ Гребнева сдѣлалась какая-то необычайная тревога и суета; но когда хозяинъ явился у окна, то спокойный и чинный видъ его какъ будто электрической искрой пробѣжалъ по всему дому и сообщился всѣмъ обывателямъ его; даже Михайло, возившійся въ своей комнатѣ съ чемоданами, самъ не зная отчего, остановился, взглянулъ въ окно черезъ дворъ, уви, дѣлъ отца и молча, съ глубокимъ вздохомъ принялся опять тихо за свое дѣло.
Наконецъ все было уложено; Михайло пошелъ проститься. Отецъ встрѣтилъ его спокойно и весело, будто ничего не бывало, обнялъ и благословилъ его; мать была въ крайнемъ недоумѣніи, не зная уже вовсе, какъ ей быть и что дѣлать; но вѣковая привычка безусловнаго повиновенія Гаврилѣ Степановичу взяла верхъ; Авдотья Ивановна чинно и степенно послѣдовала его примѣру, хотя ей все еще казалось, будто передъ нею дѣется какая-то дурная шутка и оба родимые ея, мужъ и сынъ, одумаются и покончатъ дѣло это внезапной мировой. Въ этой надеждѣ только она и рѣшилась схитрить, то есть, удержаться въ самыхъ чинныхъ границахъ и показаться спокойною и довольною; но когда все это не повело ни къ чему, а Миша сѣлъ и повозка покатила со двора, то Авдотью Ивановну почти унесли на рукахъ въ ея покои. Она впослѣдствіи долго не могла простить себѣ, что схитрила такъ неудачно. Съ сестрой и зятемъ Миша простился наканунѣ; но тѣ, не вѣря столь скорому отъѣзду его, котораго онъ, впрочемъ, и самъ не могъ въ то время опредѣлить съ точностью, завернули, вечеркомъ, провѣдать, что дѣлается въ Замоскворѣчьи. Отъѣздъ Мишинъ ихъ крѣпко озадачилъ; Шренеръ посидѣлъ со старикомъ, кой о чемъ помолчалъ и покрутилъ головой; Маша съ трудомъ нѣсколько урезонила Авдотью Ивановну, сама принявъ какой-то невольно веселый видъ; но, несмотря на насиліе это, была не въ своей тарелкѣ и не могла въ обращеніи своемъ попасть на такой ладъ, чтобъ сколько-нибудь согласовать разладицу между хозяиномъ и хозяйкой, да и вообще цѣлаго дома.