-- Что это за скука,-- сказала она съ досадой и огорченіемъ мужу, когда они раньше обыкновеннаго поѣхали опять домой: -- что это за скука смертная! Я не вытерплю, воля твоя, крикунчикъ, я не вытерплю; у меня надрывается сердце. (Крикунчикъ -- какъ она звала мужа въ переводѣ и въ насмѣшку за молчаливость его -- подернулъ плечами и замѣтилъ, что это ничего, пройдетъ).
-- Все пройдетъ,-- отвѣчала Маша со слезами досады на глазахъ: -- все на свѣтѣ пройдетъ и, можетъ быть, ничего не останется, но это мнѣ плохое утѣшеніе. Нѣтъ, я хочу, чтобъ это все пришло въ свой обычный, благословенный порядокъ, хочу, чтобъ это было скоро, теперь же, сейчасъ; слышишь, крикунчикъ?
-- Слышу,-- отвѣчалъ тотъ и промямкалъ что-то, покрутивши головой.
-- Вотъ что,-- продолжала она:-- послушай меня хорошенько, Шрейерушка, подумай о томъ, что я скажу и разсуди: братъ уѣхалъ и это дѣло кончено; теперь надо, непремѣнно надо, устроить все такъ, чтобъ къ пріѣзду его небосклонъ былъ чистъ, чтобъ не было ни тучъ, ни даже облаковъ, ни тумана. Надобно разъяснить все то, что въ этомъ дѣлѣ загадочнаго, неяснаго. Ты какъ хочешь, а поѣзжай, не отговариваясь и туда, и сюда, куда тебя Богъ надоумитъ, и узнай все, что можно, о Голомяниновыхъ; я же поѣду къ нимъ сама, они у меня на сердцѣ, и воля твоя, я увѣрена, что тутъ кроется что нибудь особенное... я брата знаю; если тутъ завязалась любовишка, въ чемъ я почти не сомнѣваюсь, то вѣрь мнѣ, люди эти должны быть достойны нашего вниманія и участія. Это надо разузнать.
Сказано -- сдѣлано. Марья Гавриловна, которая не любила откладывать что нибудь въ долгій ящикъ, на другой же день поутру, раздавъ работу швеямъ и штопальщицамъ и распорядившись по хозяйству, отправилась прямо къ Голомяниновымъ. Иванъ Андреевичъ, побывавъ за дѣломъ въ городѣ (т. е. въ гостиномъ дворѣ и на биржѣ) и въ троицкомъ трактирѣ, который служитъ москвичамъ торговой биржей, видѣлся кой-съ-кѣмъ и поразспросилъ что могъ о Голомяниновыхъ.
-- Ну что?-- встрѣтила его жена, въ какомъ-то взволнованномъ, но веселомъ расположеніи:-- что скажешь, крикунчикъ?
Шрейеръ отвѣчалъ, что онъ встрѣтилъ случайно одного человѣка, которому вѣритъ въ этомъ отношеніи болѣе, чѣмъ всѣмъ другимъ вмѣстѣ, и что этотъ человѣкъ разъяснилъ ему много и говорилъ о вдовѣ Голомяниновой одно только хорошее.
-- Ну, -- сказала Маша: -- такъ и мои вѣсти не хуже твоихъ: я просто въ восхищеніи! Что это за милые, достойные люди! Видишь ли, я не ошиблась? О, я знаю брата! Вообрази же себѣ, это онъ, все онъ ей помогалъ; онъ занялся и дѣлами ея всѣми, онъ помогалъ словомъ и дѣломъ... Боже мой, я не знала, куда дѣваться отъ признательности этихъ добрыхъ людей, хотя признательность эта, вѣрь мнѣ, была такъ скромна, такъ благородна, что я, право, не шутя позавидовала Голомяниновой! Она говорила такъ спокойно, съ такимъ чувствомъ... а Оленька, старшая дочь ея, -- о, я сейчасъ смекнула, въ чемъ тутъ дѣло -- нѣтъ, меня братъ не проведетъ! Оленька не разсыпалась передо мной, и не унижалась, но, право, возвышала и меня вмѣстѣ съ собою: такъ она была благородна, прилична и мила; я видѣла у ней на глазахъ, что она, бѣдненькая, умираетъ съ тоски безъ брата, но она вела себя такъ осторожно, такъ скромно, несмотря на бѣглый разговоръ мой, которымъ я старалась ее завлечь, -- а ты знаешь, крикунчикъ, что когда я заговорю отъ души, то унять меня трудно, и противостоять трудно: увлекаешься, не правда ли? (И сама дернула его за рукавъ, чтобъ вынудить отвѣтъ).
Шрейеръ важно кивнулъ головой и продолжалъ за нее: -- Послушай, вотъ въ чемъ дѣло: вѣдь батюшка не правъ за Голомянинову; вѣдь она у него подъ напраслиной...
-- Ну, да, да, -- перебила его Маша: -- я это же и говорю тебѣ; она должна быть женщина рѣдкая...