-- Постой, моя милая, я не договорилъ; или, пожалуй, кончи ты прежде, а тамъ выслушай меня.
-- Нѣтъ, нѣтъ, говори, я жду съ нетерпѣніемъ; я высказала все; онѣ меня обворожили, и я непремѣнно дня черезъ два опять ихъ навѣщу -- но говори, говори!
Шрейеръ крякнулъ, перекосилъ немного лицо, какъ дѣлывалъ всегда передъ важной бесѣдой, и продолжалъ:
-- Вотъ видишь ли, то есть, вотъ что: старикъ нашъ вѣчно нападалъ на Мишу по темнымъ слухамъ, или по сплетнямъ этого Сулейкина, за Голомяниновыхъ; старикъ забилъ себѣ въ голову, что Голомянинова не стоитъ никакого участія и помощи, что она пустая, тщеславная женщина, которая собственно и была виною разоренія мужа, съѣдая его нарядами своими и полу барскими затѣями. Онъ называлъ ее бездонной кадкой и опасался, чтобъ она не свела съ ума Миши. Это я слышалъ отъ него не разъ и молчалъ; я самъ вѣрилъ этому, полагая, что старикъ нашъ никого не обидитъ такимъ страшнымъ поклепомъ, еслибъ онъ не зналъ дѣла. Но выходитъ иначе: Голомяниновъ-покойникъ былъ безразсудный мотъ, слабый и тщеславный человѣкъ, который требовалъ отъ жены и баловъ, и нарядовъ, и выѣздовъ; у нихъ изъ-за этого не разъ выходили домашнія распри, о которыхъ никто не зналъ, потому что Голомянинова никому объ этомъ не говорила, и всегда являлась въ людяхъ, въ угоду мужу, веселая и довольная. Вотъ истина; онъ, покойникъ, промоталъ все достояніе свое, а не она, что осталось, то сбережено ею, и она же, не послушавшись совѣта пріятелей, повела дѣла такъ, чтобъ просидѣть съ семьей нѣсколько лѣтъ за черствой коркой, но не опозорить памяти мужа, не объявлять себя несостоятельною, а выплатить понемногу все; вотъ почему, какъ я теперь догадываюсь, и братъ принялъ въ ней такое живое участіе и, радуясь благородству и честности этого бѣднаго семейства, такъ къ нему привязался.
-- Видишь ли? видишь ли,-- сказала Маша сквозь слезы, глядя весело мужу въ глаза:-- я знала, что братъ не надѣлаетъ глупостей; я тебѣ сто разъ говорила, что онъ въ загонѣ; отецъ лишилъ его довѣрія, онъ не можетъ объясниться -- но онъ остался себѣ вѣренъ! Боже мой! можно ли, чтобъ добрѣйшій, умнѣйшій и правдивѣйшій человѣкъ въ Москвѣ, нашъ добрый старикъ, былъ такъ слѣпъ и несправедливъ въ отношеніи одного только человѣка -- и этотъ человѣкъ -- Миша, родной его сынъ, неуступающій въ добрыхъ качествахъ и самому отцу!
-- Да,-- продолжалъ Иванъ Андреевичъ, потряхивая головой, засунувъ одну руку въ карманъ и быстро почесываясь другою въ затылкѣ;-- да, вотъ видишь ли, мой другъ, вотъ вѣдь и хорошо, что Миша уѣхалъ; безъ него и старикъ будетъ посговорчивѣе и дѣло разъяснить авось какъ нибудь да можно; а при Мишѣ было бы трудно: чего тутъ ожидать, коли старикъ уже не разъ сказалъ, что тотъ ему только глаза мозолитъ, да сердце кипятитъ?
-- Правда твоя, крикунчикъ мой, все правда! О, да какъ же ты сегодня сталъ разговорчивъ и милъ (вскочила съ мѣста и обняла мужа). Дѣтки, дѣтки, бѣгите сюда, папа васъ хочетъ поцѣловать...-- Шрейеръ, не охотникъ до чувствительныхъ проявленій, поморщился немного, но перецѣловалъ дѣтей и опять почесался въ затылкѣ, разумѣется, не позабывъ тряхнуть и покрутить головой.
-- Что жь ты думаешь дѣлать теперь?-- спросила у него Маша, взявъ его подъ руку и прохаживаясь съ нимъ по комнатѣ.
-- А вотъ, потерпи немного,-- сказалъ онъ:-- къ отцу твоему нельзя сунуться съ вѣтру, съ одними росказнями; я уже просилъ надежныхъ людей узнать обо всемъ пообстоятельнѣе и подготовлю все, а тамъ,-- продолжалъ онъ, покручивая головой и пошаркивая самодовольно: -- а тамъ, прошу не прогнѣваться -- я пристыжу старика предъ самимъ собой.... "Однакожь, какъ?" спросила Маша, и Шрейеръ отдѣлывался общими словами, а Маша настаивала, чтобъ онъ ей разскалъ все, именно все и до послѣдней мелочи, какъ и что онъ сдѣлаетъ; но Шрейеръ умѣлъ ладить съ женою, угождая ей всегда, но не поддаваясь ей во всемъ безусловно, если считалъ это неблагоразумнымъ; въ этомъ же случаѣ, ему мудрено было удовлетворить любопытству жены, не зная самъ еще положительно, какое направленіе дѣло по обстоятельствамъ приметъ и какъ ему удастся все это уладить. Побѣда осталась за нимъ, онъ не вдался ни въ какія подробности, и Маша, успокоившись наконецъ, сказала только: "Да смотри же, крикунчикъ мой, осторожнѣе, ради Бога, не испорть дѣла -- лучше тогда еще разъ посовѣтуйся со мною.... не задѣнь слишкомъ рѣзко честолюбія нашего старика", и прочее. Шрейеръ на все это молча кивалъ головой, продолжая расхаживать по комнатѣ.
Настало воскресенье; Гаврило Степановичъ всталъ, по обычаю своему, рано, умылся, помолился, присѣлъ за самоваръ вмѣстѣ съ Авдотьей Ивановной, досталъ изъ кармана какое-то письмо. Вѣроятно, дѣловое, подумала Авдотья Ивановна, которая вообще не оказывала большаго уваженія къ письменности -- но дѣловое письмо это, повидимому, крѣпко занимало Гаврила Степановича, потому что получено было уже въ субботу, а нынче перечитывалось еще въ другой или третій разъ. Письмо это было отъ сына, отъ Миши, и въ немъ говорилось вотъ что: