"Милостивый государь, дражайшій и душевно чтимый батюшка!
"Отроду въ первый разъ сажусь я за письмо къ вамъ; доселѣ я почти не разлучался съ вами, а во время короткихъ поѣздокъ вашихъ мнѣ писать къ вамъ не случалось. Примите же это первое мое письмо, какъ покаяніе и завѣщаніе мое; между вами и мною стоитъ одинъ только Богъ.
"Я васъ люблю такъ, какъ только сынъ отца любить можетъ! я чту васъ и уважаю болѣе, чѣмъ кто нибудь; а вы знаете сами, что васъ чтитъ и уважаетъ вся Москва. Вы такъ умны, такъ добры ко всѣмъ и такъ правдивы, что я долженъ быть предъ вами виноватъ кругомъ. Безъ вины моей не могло бы статься то, что надо мною сбылось... Я не ханжу, я искренно вѣрю теперь, что я великій грѣшникъ передъ вами и сынъ недостойный. Болѣе не знаю и не могу сказать теперь ничего: я еще не опомнился и голова моя идетъ кругомъ. Дайте мнѣ время, я еще одумаюсь, остыну, приду въ себя и выскажу болѣе. Теперь у меня на сердцѣ только это.
"Вотъ мое покаяніе; примите же, батюшка, также благосклонно и завѣщаніе мое, на время моего отсутствія.
"Вы знаете, хотя только по темнымъ и несправедливымъ слухамъ, Голомяниновыхъ. Не смѣю говорить въ пользу ихъ ничего, не чувствуя къ тому за собою никакого права. Вы не обязаны вѣрить мнѣ болѣе, чѣмъ другому. Но если правдивость ваша не откажется отъ того, чтобъ узнать дѣло поближе, черезъ источники чистые, надежные -- напримѣръ, черезъ собственныя ваши ясныя очи.-- О, еслибъ!... то вы бы измѣнили мнѣніе свое; но я не смѣю этого надѣяться, и потому прошу и умоляю объ одномъ: помогите имъ; безъ меня имъ ни отъ кого помощи не будетъ. Пусть онѣ и недостойны милости вашей, но милость достойна будетъ васъ. Я доселѣ не сдѣлалъ имъ ни одного подарка: все, чѣмъ я могъ располагать, внесено у нихъ въ долговую книгу, и если Богъ пособитъ имъ кончить дѣла, какъ они велись доселѣ, то всѣ должники будутъ удовлетворены. Положеніе дѣлъ ихъ мнѣ извѣстно въ точности.
"Затѣмъ, остается еще одно покаяніе -- послѣднее: васъ безпокоило, вамъ не нравилось это знакомство; даю вамъ слово сына Гаврилы Степановича Гребнева, что я не только не женюсь, но и не обяжусь ни чѣмъ безъ вашей воли на то.
"Цѣлую ваши и матушкины ручки, молю о вашемъ общемъ благословеніи и много, много благодарю васъ за отпускъ. Я освѣжусь немного и авось ворочусь поумнѣе."
Прочитавъ еще разъ письмо, старикъ свернулъ его, положилъ въ карманъ и сказалъ Авдотьѣ Ивановнѣ сухо: "Миша тебѣ кланяется, старуха, да цѣлуетъ ручки". Авдотья Ивановна чуть не уронила чайника изъ рукъ и посмотрѣла такъ жалобно на мужа, что онъ, разсмѣявшись, прибавилъ "небось, здоровъ и невредимъ; пишетъ изъ Питера -- и пишетъ хорошо; я имъ доволенъ". У Авдотьи Ивановны отлегло немного отъ сердца, чай полился обычной струей изъ чайника, слеза капнула изъ глазъ, и она глубоко вздохнула. Она, бѣдная, такъ была убита, что ей даже не шли на умъ никакія хитрости, ни уловки. Придумала она-было рано утромъ сегодня, по поводу воскреснаго дня, въ который Гаврило Степановичъ никогда не сердился и давалъ языку ея полную свободу, даже острилъ всегда до обѣдни менѣе обыкновеннаго, придумала она-было, горемычная, подвести какъ-нибудь ловко разговоръ о томъ, что вотъ-де сегодня праздникъ Господень, и какъ счастливы люди, примирившіеся къ этому дню со всѣми, живущіе благословеніемъ Божіимъ среди семьи своей, съ чадами и домочадцами и прочая, но все это она такъ только передумала, для собственнаго утѣшенія или забавы, не надѣясь выдержать такую поучительную бесѣду на дѣлѣ. Она, бѣдная, упала духомъ болѣе, чѣмъ когда-либо.
Дверь растворилась, и обычный поздравитель съ праздникомъ, Сулейкинъ, явился за своей воскресной чашкой чая. Чтобъ тебѣ ею подавиться! подумала про себя Авдотья Ивановна, взглянувъ на постылаго гостя, и вѣрно очень ясно высказала пожеланіе это на безстрастномъ лицѣ своемъ, потому что Гаврило Степановичъ обратился къ ней въ-полголовы и сказалъ: "не хорошо, матушка Авдотья Ивановна, встрѣчать съ такимъ недоброжелательствомъ воскресный день: налей-ка Филиппу Егорычу чашечку чайку, да собирайся, скоро пора будетъ къ обѣднѣ".
Поблагодаривъ отрывисто направо и налѣво и расшаркавшись въ два или три темпа, Сулейкинъ, или какъ его Гаврило Степанычъ зывалъ по буднямъ, скороговорка, тотчасъ завелъ и пустилъ свои куранты, но на этотъ разъ, зная обычай старика, онъ оставилъ всѣ сплетни свои въ запасѣ, на-вечеръ, а сталъ вытряхивать однѣ желанныя вѣсти. Онъ выхватилъ изъ-за пазухи пучокъ бумагъ и приподнялъ ихъ побѣдоносно надъ головою: "Вотъ", говорилъ онъ: "вотъ-съ, Гаврило Степайычъ, сокровище, золото-съ, дороже хлѣба насущнаго, живота скудельнаго" -- и прижалъ бумаги къ сердцу своему -- "за васъ, за васъ, Гаврило Степанычъ, обрѣтаюсь въ радостяхъ, и вамъ, не въ угоду, то есть, и не въ супротивномъ, а ради единаго правдолюбія, вамъ принесъ я истинную драгоцѣнность эту, на радость и на утѣшеніе".