-- Ну, Родивонъ, сдѣлай же ты мнѣ божескую милость, сказала она: отнеси ты этихъ пташекъ туда, откуда ихъ взялъ. Это соловьи... Пусть себѣ живутъ... Да бережно, смотри, положи, чтобъ соловьиха не откинулась. А за вниманіе благодарствую...
Съ этими словами Груня ушла. Поглядѣлъ ей вслѣдъ Родивонъ, вздохнулъ и, почесывая затылокъ, долго не сходилъ съ мѣста. Какъ стемнѣло, онъ спустился въ ягодные кусты, положилъ птицъ на гнѣздо, въ сборную избу ужинать не зашелъ, а сѣлъ на коня, шевеля плеткой, тихо выѣхалъ въ степь, и Груня изъ своей свѣтелки слышала, какъ по темному бугру за рѣкой, на привольи, раздалась его громкая, заунывная пѣсня...
"Охъ, и гдѣ-же ты, гдѣ-не ты,
"Моя любезная...?"
-----
Съ той поры Родивонъ не выходилъ изъ головы Груни. Она пряталась отъ него, избѣгала его, но невольно слѣдила за всѣмъ, что онъ дѣлалъ и что о немъ говорили.
Въ срединѣ мая на Богатую пришли подводы, забирать проданную купцамъ прошогоднюю пшеницу и кое-что изъ запасовъ льна. За болѣзнью Флугши кули вѣсилъ и, какъ грамотный, по списку отпускалъ подъ надзоромъ Грушм Родивонъ. Первые возы нагрузились и съ купеческимъ прикащикомъ уѣхали; стали грузиться вторые; подводники устали и пошли обѣдать. Въ прохладномъ, пахнувшемъ мукой и развѣшенными новыми вѣниками, амбарѣ остались только Родивонъ да Груня. Поглядывая на Груню, Родивонъ карандашомъ выводилъ послѣднія отмѣтки въ амбарномъ спискѣ. Груня зѣвнула.
-- Это у васъ, барышня, какое колечко? спросилъ Родивонъ, встряхивая запыленными кудрями.
-- Сердоликъ, крестной подарокъ! отвѣтила Груня, протягивая руку.
-- Да что ты; непутный, поди! мукой всю перепачкаешь!-- крикнула она, смѣясь и съ силой отталкивая Родивона: ой, да не жми же такъ, больно... пусти... Мину Карловну позову...