Что-жъ за "счастье" было у бабушки?
Анна Васильевна, лѣтомъ, съ книгой на балконѣ, а зимой, съ чулкомъ, склонясь къ промерзлому окну, по цѣлымъ часамъ простаивала, глядя черезъ садъ на дорогу въ дальнюю ихъ вотчину на рѣкѣ Богатой.
Такъ за Довцомъ, за сто слишкомъ верстъ, въ былой Азовской, тогда уже Екатеринославской губерніи, была дѣдушкина земля и стоялъ, построенной въ прошломъ вѣкѣ его отцомъ хуторъ.
Тамъ-то и былъ "бабушкинъ рай"... И этотъ рай была бабушкина крестница -- Груня.
Чуднымъ образокъ досталось это утѣшеніе бабушкѣ. Вышла какъ-то лѣтомъ Анна Васильевна въ старой пришибской садъ, взглянуть, не осыпалась ли завязь на молодыхъ, посаженныхъ ею щепахъ? Она взглянула на яблони -- добрый крестьянинъ, плодовитку и антоновку; взглянула на бергамота и дули... Все было благополучно. Она нарвала цвѣтовъ и уже хотѣла уйти, какъ у корня груши-тонковѣтуи, въ сочной высокой травѣ, услышала, какой-то пискъ. Анна Васильевна склонилась въ землѣ, бережно раздвинула траву. Передъ ней, перебирая голами ручками и ножками, копошилось крохотное въ оборванныхъ пеленочкахъ дитя.
Найденная подъ грушей, дѣвочка была названа Груней, принята, вырощена и воспитана бабушкой. А когда Грунѣ пошелъ пятнадцатый годъ и она уже была обучена грамотѣ, шитью, домашнему хозяйству, пѣнію и даже игрѣ на клавесинахъ, Анна Васильевна рѣшилась съ нею разстаться.
"Дѣвка на возрастѣ и страхъ, какъ хорошѣетъ!" думала про себя бабушка: "сынки то и дѣло изъ полковъ навѣдываются, сосѣдніе военные тоже какъ комары здѣсь толкутся, и одинъ изъ нихъ, этотъ картежникъ и сердцеѣдъ, маіоръ Иностранцевъ; особенно сильно сталъ, на Груню поглядывать... Надо ее спровадить подальше."
И Анна Васильевна, скрѣпя сердце и обливаясь слезами, Груню спровадила. Она снабдила ее одеждою и обувью, наставленіями, благословеніемъ и книгами и отправила ее на Донецъ, на Богатую, подъ надзоръ и руководство стараго и опытнаго, но хвораго управляющаго изъ нѣмцевъ, Флуга. Старикъ Флугъ, однако же, вскорѣ умеръ.-- "Поставьте на его мѣсто Флугшу, стала совѣтовать бабушка нужу: нѣмка, почитай, и такъ при покойномъ всѣмъ тамъ заправляла. Управится и теперь. Особливо же при ней наша Груня; будутъ у нихъ для насъ масло и птица, будутъ, какъ слѣдъ, догляжены овцы, вони и все ваше добро." Мужъ согласился.
Груня привыкла въ хозяйству и дѣйствительно хорошо управлялась. Она по часту переписывалась съ бабушкой.-- "Живу хорошо, милостивая государыня и крестная матушка, писала она: только скучаю. Степь, ни села кругомъ не видно, ни лѣса. Новый флигель, поодаль отъ батрацкихъ избъ, сволоченъ тепло, заборъ вкругъ двора высокъ и крѣпокъ, а на ночь мы ворота съ Миной Карловной запираемъ на замокъ. Денъ цвѣтетъ -- все поле голубенькое, какъ ситчикъ, что вы прислали. Овцы здравствуютъ,-- табунъ съ нови бѣжитъ, земля дрожитъ,-- а ужъ садъ да и огородъ у насъ, на рѣчкѣ Богатой -- не чета, маменька, вашему: будутъ яблоки апортъ, будутъ сливы-безсѣмянки, будутъ черешни и бѣлая слива. Припасайте, крестная, сахару: всего наваримъ. Да пришлите книжечекъ. Смерть, по вечерамъ, тоска. Прочла я Наталью боярскую дочь... Ахъ, какъ хорошо. А не вышло ли, маменька, продолженія Онѣгина? Да еще слышно,-- купецъ тутъ съ бакалеей сбился съ дороги, у васъ кормилъ,-- ходятъ, говорятъ, въ спискахъ стихи, Горе отъ ума. Очень хвалитъ и у него списано нѣсколько стишковъ... Пришлите. Флугшу лихорадка бьетъ, да и глазами хвораетъ. Нѣтъ ли какихъ капель?"
Грунѣ исполнилось шестнадцать лѣтъ. Высокая, темнорусая, степенная и гордая, съ полною крѣпкою грудью, румяная и широкая въ кости,-- Груня ходила съ увальцемъ, говорила медленно, будто нехотя, работала не спѣша. Большіе сѣрые глаза смотрѣли ласково... Она станетъ, не двигая ни рукой, ни бровью, улыбнется,-- всю душу освѣтитъ. А пѣла, забравшись въ поле или въ садъ,-- не наслушаешься.