"Ой, соберется онъ на Богатую, соберется!" мыслила, въ тоскѣ о своей питомкѣ и въ тревогѣ о мухѣ, Анна Васильевна: "Середина, Ольшанка ближе къ дону, и дѣла такъ вотъ какъ запущены,-- а его туда не сдвинешь. На Богатую же, въ этакую даль, какъ разъ, онъ угодитъ,-- и не спохватишься... Да, да, угодитъ; и маіоръ Иностранцевъ съ нимъ собирается... Недаромъ Иванъ Яковлевичъ сталъ толковать, что на табунъ надо взглянуть. Ружья началъ чистить,-- дичи, говоритъ, лисицъ, да дрохвъ, не оберешься тамъ... Знаю, сударь, на какую дичь твой другъ Иностранцевъ мѣтитъ."
Съ упавшимъ отъ жалости и страха сердцемъ Анна Васильевна вздыхала, хмурилась, быстро перебирала спицами чулка и не отходила отъ оконъ, изъ которыхъ былъ видѣнъ путь на Богатую.
Опасенія бабушки однако не сбылись. Груня вскорѣ ускользнула отъ всякой опасности.
-----
Бабушка продолжала навѣщать хуторъ на Богатой,
Особенно любила Анна Васильевна встрѣчать весну на этомъ хуторѣ. Поѣдетъ въ роднымъ на Самару или на Торецъ, отговѣется тамъ въ великій постъ и заѣдетъ провѣдать Груню.
А Грунѣ пошелъ восемнадцатый годъ.
Февраль бокогрѣй дохнетъ тепломъ, да не такъ, какъ слѣдуетъ. Колья заборовъ, углы хатъ и сараевъ на подсолнечной сторонѣ, съ утра затаютъ, а къ вечеру обмерзнутъ опять. Мартъ еще держитъ и холодъ и снѣгъ, хотя небо становятся Ласковѣе, голубѣе. Вотъ благовѣщенье, конецъ поста. Дружнѣе дуетъ съ полдня знакомый, теплой и полный обаятельной нѣги вѣтерокъ. Старый табунщикъ Максимъ глянулъ въ окно, подтянулъ поясъ и говоритъ женѣ: "А что, Ганна, должно быть " весна на дворѣ?" -- "Можетъ и весна!" отвѣчаетъ покорно и робко жена. И оба они выходятъ на порогъ хата, жутко я весело вглядываясь въ засинѣвшую степь.-- "Пора барышнѣ доложить, пусть отпишетъ гос* поданъ, не равнять ли табуна на волѣ, не выгнать ли коней хоть на старыя жнивья*"
Выходятъ и Груня за ворота. Круговъ еще тихо. А бѣлыя перистыя облака неспокойно несутся надъ вздувшеюся отъ подпора дальнихъ водъ Богатой. Еще зарями морозитъ; еще по ночамъ хруститъ подъ ногами. А въ лицо уже пашетъ инымъ, щедрымъ, будто праздничнымъ тепломъ. Вышла Груня въ поле, оглядывается круговъ, точно паръ молодаго хмѣльнаго вина разлитъ и струится въ воздухѣ. И отъ каждаго вошедшаго съ надворья, отъ его одежды, лица и рѣчей -- пахнетъ весной, И вотъ весна пришла.
Огромный, исхудалый за зиму грачъ, звонко каркая, летитъ съ поля на выгонъ. Выглянуло солнце, глядитъ и не прячется. Подъ его лучами затаили родники, сугробы и наметы. Все точно дымится, обрушается, шумитъ и плыветъ. Къ вечеру будто отпуститъ. Выйдетъ Груня на крыльцо, кругомъ тихо, только собаки на дальней овчарнѣ лаютъ, да въ темнотѣ кое-гдѣ раздается шелестъ подтаявшаго снѣга, неугомонное шушуканье и пошептыванье бѣгущей по скатамъ въ разныхъ уголкахъ и направленіяхъ воды. Стоитъ Груня и слушаетъ, что говорятъ воды и что нашептываетъ весна? Вотъ все стихло, не слыхать ничего. Но въ потьмахъ у сарая что-то вновь зашелестѣло: вода понемногу скопилась, пробуравила подъ соломой, сваленной у коновязи дырку, закипѣла и точно ухнула, рѣзво понеслась вдоль двора къ рѣкѣ. А не то мелкими, звонкими каплями, какъ горохъ или дробь, вдругъ посыплется что-то съ крышъ, точно охватило ихъ налетѣвшихъ, бродячимъ тепломъ, и онѣ подъ его струей затаяли...