Прошелъ день-другой, прошла недѣля. Груню нанятъ въ садъ. Изъ влажнаго, пригрѣтаго чернозема, пробиваются первая трава, тутъ же на солнцепекѣ пряно и разцвѣтая. Голубые пролѣски и бѣлые ландвши гнѣздятся между безлистныхъ еще деревъ. Явились ласточки, мотыльки. Цвѣтовая почки на вѣтвяхъ вздулись, и ихъ липкіе, душистые лепестки развертываются зелеными и бѣлыми кулачками. Еще день -- вишень и терна не узнать: все сливается въ бѣлую стѣну, и запахомъ кеда далеко несетъ отъ нихъ. Показались мошки и комары. На тропинкахъ обозначились ямки пауковъ. Рогатый чорный жукъ суетливо катитъ задомъ, черезъ былинки и сучки, скомканный изъ всякаго хлама шарикъ. Отозвалась кукушка. А вотъ и соловьи...
Сядетъ Груня на крыльцѣ, несли ея далеко -- съ Кавказскимъ плѣнникомъ, или съ цыганомъ Алеко. Дворъ хутора на взгорьѣ. За вагономъ влѣво и вправо неоглядная степь, на днѣ широкаго лога -- извилина рѣчки Богатой, а за рѣкой опять взгорье и опять синяя, гладкая степь,-- все это видно съ крыльца, какъ на ладони. Во дворѣ тихо. Рабочіе, старъ и младъ, ушли на посѣвъ. Овца и лошади пасутся далеко по буграмъ; за косогоромъ ихъ не видно. Солнце грѣетъ. Птицы затихли. И ни одинъ звукъ не долетаетъ до Груни. Развѣ хлопотунъ-пѣтухъ, роясь въ кучѣ сора, отзовется на отошедшихъ къ сторонкѣ куръ, да согнанная коршуномъ или кошкой стая голубей съ шумовъ взлетитъ съ овчарни или съ мельница и кружась унесется въ вербамъ на луга...
Груня смотритъ на голубей, на сарай, подъ которымъ кучей свалены низкія дровни, на всякую домашнюю рухлядь, развѣшенную Флугшей по веревкѣ между погребомъ и амбаровъ, на заячьи тулупа, наволоки, кофта, одѣяла, платки и вѣшки. Посидитъ Груня, вздохнетъ и идетъ въ садъ. А тамъ въ сочныхъ травахъ и въ кустахъ кипитъ домовитая хлопотня пѣвчихъ пташекъ и звѣрковъ. Въ земляныхъ, лиственныхъ и древесныхъ тайникахъ вездѣ пищатъ, копошатся, звенятъ и шушукаютъ новорожденная крылатыя и четвероногія семьи. А въ воздухѣ жарче и жарче. Земля накаляется. По степи, волнуясь, ростя и опять исчезая, движутся исполинскія туманныя марева... Скоро, на кольяхъ заборовъ и на высохшихъ былинкахъ, явится востроносенькая, вѣчно-чиликающая "птичка-жажда". Загремятъ страшныя грозы, прольются шумные дожди...
------
Грунѣ исполнилось девятнадцать лѣтъ.
Въ концѣ зимы того года, ѣздивши съ Флугшей въ церковь ближняго села, Груня простудилась и пролежала большую часть великаго поста. Бабушка и фельдшера къ ней присылала и сана ее навѣстила на страстной недѣлѣ. Много въ эту вину въ степи болѣло людей. Старый табунщикъ Максинъ умеръ и на его мѣсто Иванъ Яковлевичъ прислалъ отъ себя другаго наѣздника, Родьку, по прозвищу Бѣлогубова. О смерти и о похоронахъ Максима, а равно о присылкѣ Бѣлогубова, Груня знала смутно, по слухамъ, изрѣдка долетавшимъ въ свѣтелку, гдѣ она томилась въ болѣзни. На пасху Груня оправилась. Еще блѣдная, худая и слабая она пріодѣлась, накинула на голову платокъ и, пошатываясь, отъ скуки вышла на крыльцо, а оттуда въ садъ.
Былъ конецъ апрѣля. Вечерѣло. Овцы шли къ водопою. Табунъ рѣзво несся по степи домой.
Груня потянула грудью вольнаго, свѣжаго воздуха и глаза закрыла отъ блеска солнца, тонувшаго за рѣкой, да отъ запаха распускавшихся деревъ и цвѣтовъ. Никогда еще весна такъ не плѣняла и не чаровала Груни. Слезы покатились у ней по лицу. Она присѣла на кочкѣ, склонилась головой на руку и сперва тихо, потомъ громче и громче, съ переливами, запѣла нѣкогда модную пѣсню, которой за клавесиномъ выучилась у крестной:
Я бѣдная пастушка,
Весь міръ мой -- этотъ лугъ,