-- Увѣряетъ, представьте, не стѣсняясь долгомъ присяги, якобы новому нашему, въ семъ году затѣянному, городу Екатеринославу быдто не сдобровать. Бабьи де города не стоятъ! И какое де нонѣ житье за бабою, коли женской полъ опять царствомъ завладѣлъ и своимъ фаворитамъ отдалъ насъ всѣхъ подъ суверенство. А? каковъ? И такихъ фармазоновъ терпятъ.

-- А кто сей пашквилянтъ, осмѣлюсь спросить? перебилъ Яковъ Евстафьичъ, не безъ тревоги, подвигаясь къ двери и поглядывая гдѣ его коляска.

-- Кому же имъ и быть, какъ не гулякѣ и картежнику, однодворцу Фролкѣ Рындину? Ну, да пусть уже теперича всякая мелкота сильна и чинна стала. Только я ему дурость-то и обиды его пособью. У меня случай есть въ новомъ фаворитѣ Зоричѣ. И ужь коли нонѣшніе потентаты не изведутъ его, злого паскудника, такъ я самъ, за его качествы, на него лихъ пойду и силой покорю подъ нози сего супостата.... Такъ-то, милостивецъ мой и сосѣдъ! И вѣрь ты моему лейбъ-кампанскому слову.... Говорю я это и тебѣ и всякому не на вѣтеръ; кто моихъ властей не уважилъ, я того за рога. Послѣдніе дни, видно, приходятъ, и все тутъ!...

Не понравился лейбъ-камланецъ Якову Евстафьевичу, и онъ уѣхалъ отъ него, повторяя про себя: "фанфаронъ, какъ есть, и знать презавистливый хвастунъ!"

Похвальбу свою лейбъ-камланецъ, однако, вскорѣ выполнилъ дѣйствительно.

Только поссорился Увакинъ съ Рындинымъ, какъ оказалось послѣ, не за преострый пашквиль на "новое бабье царство", а по другой причинѣ, и кровавая развязка этой ссоры надолго взволновала тихія захолустья по Богатой.

-----

Настала весна 1778 года.

Яковъ Евстафьичъ въ этомъ году прибылъ въ хуторъ на Богатую ранѣе, такъ какъ сюда, въ концѣ апрѣля, ожидали прихода купленныхъ подъ Тулой крестьянъ. Получивши письмо отъ повѣреннаго, что первый отрядъ переселенцевъ уже Двинулся, онъ, оставя калмыцкую кибитку, помѣстился въ новомъ барскомъ домикѣ, выстроенномъ тутъ же на взгорьѣ надъ Богатой.

Это была въ полномъ смыслѣ дѣвственная роскошная степь, какими девяносто лѣтъ назадъ еще обладала тогдашняя Азовская губернія. Плугъ еще рѣдко взрывалъ ея тучную почву, а стада мериносовъ мало топтали ея дикіе цвѣты. Близь новаго поселка не было почти никакихъ дорогъ, кромѣ стариннаго чумацкаго тракта на Таганрогъ, проходившаго оттуда въ нѣсколькихъ верстахъ. На хуторѣ стало оживленнѣе. По ночамъ въ окна барскаго домика долетало звонкое ржаніе осьми жеребцовъ, сторожившихъ на свободѣ косяки своихъ кобылицъ. Тихія рѣченки Богатая, Богатёнька и Лозовая протекали здѣсь среди густыхъ камышей, храня въ полноводныхъ плёсахъ. множество рыбы и раковъ, а по топкимъ берегамъ неисчислимыя стада чаекъ, кроншнеповъ и дупелей. Долина Богатой, у одного изъ плёсовъ которой, на самородныхъ ключахъ, расположился новый хуторъ, отличалась особою чисто степною красотой. Одинъ берегъ рѣки упирался въ высокій зеленый горбъ, изрѣзанный красноглинистыми провальями и обрывами. Противоположный же берегъ представлялъ гладкую, какъ скатерть, сперва зеленую, а лотомъ синѣющую равнину, надъ которою вдали, въ Жаркій день, точно струи водъ, откуда-то протягивались и играли волнистыя марева, а въ облакахъ съ клектомъ кружили орлы, заставляя недавно закрѣпощенныхъ украинцевъ, работниковъ прадѣда, со вздохомъ слѣди гь за ихъ вольнымъ полетомъ и задумываться надъ недалекимъ временемъ, когда ихъ отцы и дѣды такими же орлами носились надъ этими пустырями.