Девятилѣтній сынъ Якова Евстафьича, мой дѣдъ Иванъ Яковлевичъ, ходившій еще въ курточкѣ и воротничкахъ и взятый теперь отцомъ на Богатую, ясно помнилъ и эту весну и приходъ перваго отряда переселенцевъ, и побилъ объ этомъ въ послѣдствіи разказывать.
Къ началу мая были готовы всѣ избы и другія строенія для крестьянъ. Невдалекѣ же отъ небольшаго домика, потомъ обращеннаго въ кухню, стали строить изъ навезеннаго, сплавнаго днѣпровскаго лѣса большой липовый господскій домъ, а возлѣ, на утѣху барынѣ Аннѣ Петровнѣ, разбили и насадили садъ.
Иванушкѣ теперь была предоставлена полная свобода. И въ то время какъ учитель бесѣдовалъ съ Яковомъ Евсгафьичемъ или читалъ Утренній Св ѣ тъ Новикова, Иванушка съ прикащикомъ Портянымъ, страстнымъ охотникомъ, урывался съ ружьемъ или съ дудочкой и съ сѣтью въ степь, или съ удочкой и съ острогой къ синимъ плесамъ рѣки.
Въ лѣсномъ круглячкѣ, у котораго вначалѣ была разбита кибитка прадѣда, Иванушка намѣтилъ старый высокій дубъ, а на его вершинѣ орлиное гнѣздо. Сперва онъ, тайкомъ и безъ провожатаго, бѣгалъ туда слѣдить за жизнью и кормленіемъ еще безпёрыхъ орлятъ, а лотомъ сталъ просить Портяного добыть ему и выносить для охоты орленка. Долго отнѣкивался прикащикъ. "И зачѣмъ вамъ, батюшка барченокъ, мучить вольную Божью тварь!" Наконецъ, уступая настояніямъ барченка и не безъ опасности быть заклеваннымъ освирѣпѣлою орлицей, Портяной взялъ ружьё и ножъ и, выглядѣвши передвечерній, отлетъ на добычу старыхъ орловъ, полѣзъ ко гнѣзду. Долго Иванушка стоялъ внизу, замирая отъ волненія, ломая руки и прислушиваясь какъ въ тишинѣ лѣска, подъ руками и ногами Михайлы, трещали вѣтви дуба и сыпался мелкій сушникъ. Но вотъ Портяной добрался до орлинаго гнѣзда и затихъ.
-- Что, Михайлушка? внѣ себя спросилъ снизу мальчикъ:-- сколько ихъ? да говори же!
Михайло молчалъ.
-- Ни одного! крикнулъ онъ со смѣхомъ:-- проворонили! Всѣ разлетѣлись.... Вонъ желтоносые попырхиваютъ по верхамъ! За то погодите, молчите! опять отозвался сверху дуба Михайло:-- слышите пѣсни? это наши переселенцы подходятъ. Отсюда видно ихъ какъ на ладони: много, много телѣгъ; идутъ и лѣто; пыль клубомъ, дѣтей несутъ на рукахъ и пѣсни играютъ.... Бабы въ красныхъ паневахъ, мужики въ бѣлыхъ полстяныхъ шапкахъ.... Такъ и есть: наша арава! Пойдемте, барчукъ, имъ на встрѣчу...
И прикащикъ съ Иванушкой бѣгомъ пустились по полю.
Когда Иванушка подбѣжалъ къ передовой толпѣ переселенцевъ, и тѣ узнали кто онъ такой, старики и парни стали брать его на руки, ласкать и приговаривать: "соколъ ты нашъ! надежа наша и покровъ!" а бабы тутъ же наклали ему за пазуху тульскихъ пряниковъ и глиняныхъ дѣтскихъ игрушекъ. А кто-то барченку подарилъ пойманнаго дорогой, мохнатаго и жирнаго сурка. Не доходя съ полверсты до усадьбы, переселенцы разбили таборъ, поставили возы кругомъ, загнали туда рогатину и лошадей, разложили костры и отрядили къ барину стариковъ.
-- Что, ребята, притомилися? Милости прошу на хлѣбъ на соль и на послушаніе! сказалъ Яковъ Евстафьичъ, выйдя къ нимъ въ сумерки за крыльцо:-- жильё вамъ полажено, хлѣбъ посѣянъ, земли и воды вдоволь! Дѣдъ мой, коли слышали, Данила Даниловичъ, населилъ два лѣсныхъ помѣстья; а я вотъ съ Богомъ населяю степное! Будете чливы да радѣтельны, подарю васъ въ награду женѣ моей, Аннѣ Петровнѣ. Портяной! угости ихъ и распоряжайся....