Приступаемъ именно къ этой самой замѣчательной изъ редакцій, открытіемъ которой не даромъ гордится Массманъ, впервые напечатавшій ее (хотя при случаѣ нельзя не укорить ученаго профессора въ слишкомъ небрежномъ напечатаніи какъ этого, такъ особенно греческаго текста). Редакція эта составлена Массманомъ по двумъ весьма близкимъ спискамъ Мюнхенской библіотеки. Во многомъ она отступаетъ отъ принятаго Римской церковью въ Acta Sanctorum и слѣдовательно каноническаго разсказа этого житія. Основаны ли эти отступленія и перестановки на какомъ нибудь другомъ источникѣ, бывшемъ подъ рукою писателя, или они произведенія собственнаго воображеніи и субъективнаго взгляда, не имѣемъ никакихъ данныхъ для рѣшенія этого вопроса.
Римскій элементъ выражается сперва въ желаніи связать Алексія съ знаменитыми именами {Основаніемъ этой вставки могло служить преданіе о происхожденіи святаго изъ семейства Савеліевъ, жившихъ на Авентинѣ, гдѣ послѣ стоялъ монастырь св. Вонифантія, и построившихъ въ монастырской церкви особую каплицу.} древняго Рима: Евфиміанъ происходитъ отъ Сципіоновъ и Аниціевъ, жена Алексія {(Впервые названная у Болландистовъ) Adriatica.} отъ семейства Фабриція, побѣдителя Пирра Эпирскаго. Но льстя національному самолюбію Римлянина, эти языческія воспоминанія, эта summa laus antiqaorum poёtarum могли оскорблять христіанина, и писатель спѣшить возвыситъ еще славу этихъ семействъ, указывая на ихъ дѣятельное подвижничество къ распространенію христіанства. Алексій является такимъ образомъ вѣнцомъ и наградою имъ за гражданскія и духовныя доблести. Эти благочестивыя разсужденія составляютъ вступленіе къ житію. Поневолѣ вспомнишь при нихъ Солонову жрицу, просившую у боговъ самой лучшей награды своимъ сыновьямъ за ихъ любовь къ матери, и нашедшую ихъ послѣ торжества -- мертвыми. Свѣтскія почести семьи умножаются еще дружбой не только Евфиміана, но и брата его Арсенія (вновь появляющееся лице) съ императоромъ Ѳеодосіемъ, у котораго оба брата крестятъ сына Гонорія, -- и еще тѣмъ, что воспріемникъ Алексія самъ папа Римскій Сирикій. Духовныя добродѣтели семьи дополняются принятіемъ тѣмъ Арсеніемъ иноческаго образа и отшельничествомъ его въ глубинѣ Скиѳіи.
Писатель даетъ волю перу и воображенію и подробнѣе прежнихъ описываетъ богатство Евфиміана (у котораго впрочемъ не три тысячи, а только много слугъ -- numcrosi famuli) и останавливается на молитвахъ родителей о сынѣ; но у него уже молитвы въ церкви оффиціальныя, заказанныя Евфиніаномъ по просьбамъ жены: духовное возношеніе сердца къ Богу въ тишинѣ ночи замѣнилось заказными молебнами; впрочемъ раздача милостыни осталась и усилилась, -- спасеніе добрыми дѣлами.
Писатель отступаетъ отъ каноническаго текста преданія и не знаетъ ничего объ обѣтѣ цѣломудрія Алексіевыхъ родителей. Въ воспитаніи же онъ еще усиливаетъ каноническій разсказъ; умственное образованіе прямо является ему какъ libri seculares въ противуположность къ scriptura; свѣтскіе и духовные элементы рѣшительно раздѣлились и начинаютъ враждебно смотрѣть другъ на друга. Послѣ брачнаго пиршества, описаннаго съ нѣкоторой претензіей на пластичность поэзіи, "наступила ночь, въ которую приготовлено брачное ложе, и благородный юноша съ обрученной своей вступилъ въ тайное безмолвіе своей спальни; и какъ передъ постелью по обычаю патриціевъ горѣла лампада,-- "видишь", сказалъ блаженный Алексій обрученной (своей), какъ свѣтильня эта пожирается пламенемъ; она догоритъ до конца и упадетъ: такова по правдѣ жизнь наша; объятая пламенемъ похотей, она ежедневно погибаетъ и исчезаетъ, и какъ сгоритъ это жилище, останемся на вѣки осужденными; поэтому, дорогая, освободимъ души наши отъ этого пламени похотей, отъ побужденій къ сладострастію и наслажденію, которыя принесутъ намъ въ прибыль вѣчную смерть и сами пройдутъ и исчезнутъ какъ тѣнь и дынь, оставя за собой только грѣховное бѣдствіе". Сказавъ это, онъ снялъ перстень и далъ ой плачущей безутѣшно и отвѣчающей: "ступай съ миромъ, ни я не обниму никогда живаго мужа и не перестану быть вдовой." (Масс. 159.) Этою живою рѣчью, естественнымъ и поэтическимъ переходомъ отъ догорающей передъ брачнымъ ложемъ свѣтильни къ тщетѣ земной жизни и наслажденій ея, замѣнилъ удачно писатель сухія выраженія своихъ предшественниковъ, въ родѣ того, что "блаженный сталъ поучать обрученную, какъ хороша дѣвственность и какъ по истинѣ Христосъ прелестнѣйшій изъ жениховъ." Ту же самую жизнь старается писатель внести въ драматическую минуту, когда родителя узнаютъ отъ невѣсты вдовы про бѣгство ихъ сына, давъ этому разсказу видъ разговора, хотя косвенной рѣчью. Читатель такихъ легендъ съ благодарностью обращается къ писателю, всякій разъ что замѣчаетъ малѣйшее поползновеніе внести свѣжій духъ жизни въ эту канонами расправленную поэзію.
Еще въ самомъ отцовскомъ домѣ надѣвъ нищенскую одежду, Алексій начинаетъ своя странствія по совершенно новому маршруту, черезъ Пизу въ Іерусалимъ и оттуда привлеченъ въ Лукку желаніемъ увидѣть чудотворный образъ Спасителя, писанный съ натуры Никодимомъ. Въ Пизѣ принимаетъ онъ милостыню отъ отцовскихъ слугъ; въ Луккѣ чудотворный образъ, разсказавъ про святость его, заставляетъ его бѣжать отъ мірскихъ похвалъ въ Африку; но буря приноситъ его въ Римъ. Измѣненіе именъ легко объясняется географическими познаніями писателя, для котораго города Италіи представляли болѣе ясное понятіе; Іерусалимъ же примѣшался какъ цѣль вѣроятно частыхъ паломничествъ во время написанія этого житія {Массианъ предполагаетъ, что Lucca искажено изъ Laodicea, Pissa изъ Edissa, Edessa. Очень вѣроятно. Но нѣтъ ли этимъ искаженіямъ разумнаго объясненія въ существовавшемъ въ это время (вѣроятно XII вѣкѣ) паломническомъ и торговомъ пути черезъ Пизу въ Іерусалимъ?}.
Несравненно важнѣе перемѣна всего характера подвига Алексіева; блаженный обрекъ себя на нищету, но онъ не просить милостыни, а работаетъ руками. "Войдя въ городъ (Пизу), онъ нѣсколько дней искалъ пищу руками своими, пока наконецъ лице его измѣнилось, цвѣтъ загорѣлъ, волосъ сталъ рѣже, и уже никакъ но боялся Алексій быть узнаннымъ". И далѣе: "днемъ и ночью занимался онъ постомъ и молитвой и бдѣніемъ, и разбитый непривычной работой сталъ нѣсколько заболѣвать, радуясь даже этому, такъ какъ онъ въ потѣ лица добывалъ ежедневно хлѣбъ" (Масс. 160).
Плодъ съ одной стороны аристократическаго характера древнихъ религій и философіи, требовавшихъ дѣйствительно досужаго и долгаго созерцаніи, чтобъ проникнуть до сокровенной въ нихъ истины, съ другой восточнаго стремленія выражать свое благочестіе добровольными лишеніями и муками, христіанскій аскетизмъ развился тамъ ранѣе, тамъ чаще и полнѣе, куда по достигалъ живой притокъ юныхъ варварскихъ народовъ, проникавшихъ старое общество сперва какъ гости и плѣнники, потомъ какъ враги и обладатели. Живыя силы этихъ народовъ, обновившихъ Италію, сказались и въ нашей легендѣ. Преклоняясь передъ святостью отрекающагося отъ земныхъ благъ и наслажденій, западный писатель менѣе восточнаго признаетъ святость человѣка, бѣгущаго отъ земнаго труда. И, сознаемся, наше сочувствіе на сторонѣ латинскаго житія. Для пониманія этого мѣста и для оцѣнки нѣсколькихъ словъ, прибавленныхъ здѣсь въ этомъ житіи, не безъ важности слѣдующія обстоятельства, доказывающія, что въ Сѣверной Германіи дѣйствительно видѣли въ житіи св. Алексія протестъ противъ праздной жизни. Въ XII-мъ вѣкѣ и потомъ еще разъ въ началѣ XIV-го послѣ страшнаго чернаго мора,Ю основано было сперва въ Нидерландахъ, потомъ и въ нижней Германіи братское Общество Ноллардовъ или Лоллардовъ (отъ lollen, lullen, пѣть вполголоса упокойныя молитвы) или Алексіянъ (fratres laid Alexiani), поставившихъ себѣ Алексія Божія человѣка въ покровители, заступники и примѣръ. Ихъ назначеніе было: ходить за больными, собирать милостыню, для раздачи ея нищимъ, посѣщать заключенныхъ въ тюрьмѣ и особенно (послѣ заразы) хоронить мертвыхъ (отчего и прозвали ихъ также fralres cellilae отъ cella -- гробъ). Протестуя противъ празднаго и развратнаго образа жизни, установившагося въ монастыряхъ въ то время почти повсемѣстно, они никогда но хотѣли стать монашескимъ орденомъ, выхлопотали себѣ у папъ утвержденіе какъ свѣтское братство и не разъ должны были прибѣгать къ ихъ защитѣ противъ нареканій въ ереси и преслѣдованіи со стороны монаховъ.
Столь важное обстоятельство въ жизни Алексія, какъ прославленіе его иконой, не оставлено безъ развитія и подробнѣйшаго разсказа, какъ слѣдовало ожидать отъ словоохотливаго и поэтически настроеннаго писателя. Икона (здѣсь Спасителя, а не Богоматери, хотя Богоматерь упоминается даже въ византійскихъ редакціяхъ, а у насъ передъ глазами латинская) подробно описываетъ примѣты Алексія, чтобъ сторожу (mansionarius) можно было узнать его. Къ чему эта замѣна небеснаго выраженія лица его полицейскимъ описаніемъ примѣтъ? Позволимъ себѣ догадку, что усердный монахъ, желая живѣе представить святаго воображенію народа, списывалъ здѣсь ликъ Алексія съ иконы, стоявшей въ церкви св. Вонифантія и можетъ быть почитавшейся вѣрнымъ портретомъ. Всѣхъ писателей житія Алексія озадачивалъ однако вопросъ о томъ, какъ распространилось по городу видѣніе пономаря и откуда вдругъ поклоненіе или почести, отъ которыхъ Алексій снова бѣжалъ за море: ne omnem diu habilum pro Deo laborem.... (161). Неясность этого пункта подала поводъ, какъ мы увидимъ далѣе, къ прекрасной вставкѣ русскихъ каликъ перехожихъ. Въ греческихъ текстахъ пономарь будто разглашаетъ свое видѣніе; по одной изъ латинскихъ редакцій (Boiland.) пономарь, узнавъ Алексія, бросается ему въ ноги и подымаетъ такимъ образомъ тревогу на паперти между нищими. Настоящая редакція наша разрѣшила вопросъ чудомъ, заставивъ церковные колокола затрезвонить разомъ по всей Луккѣ, какъ только блаженный переступилъ порогъ храма Богородицы. Не трудно вообразить впечатлѣніе на сонныхъ жителей такого нерукотвореннаго набата въ глухую полночь. Впрочемъ писатель нашъ охотникъ до торжественности и до колокольнаго звона, и прибавляетъ его къ чудному голосу, возвѣщающему изъ церковнаго алтаря кончину блаженнаго и то не молящемуся народу, какъ мы доселѣ видѣли, а собранному папой Иннокентіемъ І-мъ собору противъ Евфиміянъ. "Господь самъ, прибавляетъ житіе, заботился о торжественности похоронъ вѣрному сыну" (Масс. 161).
Взглядъ нашего писателя на отношенія между дѣтьми и родителями ясно высказывается при невольномъ возвращеніи Алексія на родину. Корабль приноситъ его къ Риму вмѣсто Африки (замѣняющей здѣсь Тарсъ Киликійскій съ храмомъ апостола Павла) "по тайному произволенію Божію" (secreto Dei judicio), но не для того, чтобы утѣшить родителей или указать ему на обязанность природой опредѣленную, а "чтобъ болѣе испытать его" (ut amplius probarctur), на сколько хватитъ у него силъ заглушить голосъ природы Уничтожая обязанности сына къ родителямъ, писатель однако не ослабляетъ обязанностей родителей къ сыну или, точнѣе, обязанностей ихъ къ монаху. "И кому же подъ небомъ такъ прилично", думаетъ Алексій, входя въ Римъ, "прокормить нуждающагося, поддержать болящаго, какъ не тѣмъ, кто по закону плоти должники передо мной за всѣхъ людей" {Et qui ad hoc aub coelo tam idonei ut egentem pascant, iufirmum suatincant quam illi, qui ex jure carnis pro omuibus mihi debitores existunt (161).}. Но отказываясь отъ обязанностей и отъ утѣшеній семейной любви, какъ и отъ тѣлесной пищи, Алексій, по мнѣнію нашего писателя, но долженъ отказываться отъ услады и пищи самолюбію. "Разорвалось бы въ немъ желѣзное сердце"... "еслибъ не оставалось ему въ утѣшеніе вѣрность обрученной и ея привязанности къ нему". "Ибо она во весь день ничего другаго не думала, какъ сидѣла подлѣ него и говорила о мужѣ своемъ, плакала и жалобилась. И не былъ онъ тронутъ ("nec tarnen ipse moveri)" (162). Странное для отшельника препровожденіе времени -- ежедневный разговоръ про самого себя съ влюбленной въ него и преданной ему женщиной, состоящій въ прославленіи своей силы и любви къ Богу (se omnia propter Deum ad perfectam Dei probationers patienter sustinere velle ajobat). Не удивительно, что Болландисты, у которыхъ редакція эта вѣроятно была подъ руками, не помѣстили се въ своемъ сборникѣ. Но замѣчательно внесеніе женскаго чувства и прославленіе женскаго самоотверженія (можетъ быть плодъ Богородичнаго пульта) въ житіи святаго. Этотъ эпизодъ, перешедшій въ иные германскіе духовные стихи, свидѣтельствуетъ о развитіи совершенно особаго направленія, и потому приведемъ его здѣсь сполна.
Ловкій намекъ Алексія на самого себя при встрѣчѣ съ отцомъ, перешедшій изъ безымянной греческой редакціи (Масс. 201) къ Сурію, сталъ у Болландистовъ прянымъ указаніемъ на себя: ut Deus, заканчиваетъ Алексій свое прошеніе отцу, miserealur ei quem habes in peregre (160). Въ теперь разсматриваемой редакціи Алексій проситъ мѣста въ домѣ отцовскомъ propter Deum et amorem unici lui, quem habes m oxilio (161). Въ обоихъ текстахъ отецъ тронутъ до слезъ. Но странно показалось нашему писателю, что тщетно разославъ слугъ по всей землѣ искать вѣсти о сынѣ, отецъ не спрашиваетъ вѣстей у того, который невидимому знакомъ съ нимъ. И къ этому слову писатель привязываетъ слѣдующій разсказъ: