-----

Но не успѣлъ еще онъ спуститься до половины лѣстницы, какъ Артуръ, одѣвшись въ мгновеніе ока, выскочилъ на площадку. Въ ту минуту, какъ отецъ вышелъ за ворота, онъ уже стоялъ на послѣдней ступенькѣ и, высунувъ голову за дверь, увидѣлъ въ неясной предразсвѣтной мглѣ карету, остановившуюся около самаго тротуара; передъ дверцами стояли трое мущинъ; они поклонились Пирони и вошли въ карету вмѣстѣ съ нимъ. Извозчикъ ударилъ лошадь, Артуръ подкрался къ экипажу, ухватился сзади за ось, и карета двинулась.

Лошадь шла маленькой рысцой, и Артуръ могъ бѣжать, не утомляясь. Онъ зналъ, что отца должны сопровождать двое секундантовъ, но никакъ не могъ понять, кто же былъ третій господинъ, сѣвшій съ нимъ въ карету? Ему не приходило въ голову, что это былъ докторъ. Впрочемъ, онъ не останавливался долго на этой мысли. Было такое чудное весеннее утро, ясное и полное благоуханій, которыя неслись изъ окрестныхъ деревень. Городъ, еще сонный, съ пустыми улицами и закрытыми лавками, казался печальнымъ и необитаемымъ, а стукъ лошадинныхъ копытъ и шумъ колесъ раздавались среди этой молчаливой пустыни, точно подъ огромными и невидимыми сводами. На перекресткѣ имъ встрѣтилась другая карета; кучеръ, сидѣвшій на козлахъ, приподнялся и закричалъ: "эй! товарищъ! одного даромъ везешь"! "Товарищъ" въ ту же минуту обернулся и хлестнулъ Артура бичемъ по щекѣ. Артуръ почувствовалъ жгучую боль и стыдъ, отъ котораго ему стало еще больнѣе, чѣмъ отъ удара.

На улицѣ начали показываться кое-какіе рабочіе, стали открываться окна; ему казалось, что всѣ на него смотрятъ, принимаютъ за бродягу и босяка и, того гляди, закричатъ извозчику: "хлестни-ка его"! Онъ бѣжалъ, опустивъ голову на грудь; передъ нимъ мелькали, какъ тѣни, люди и деревья; онъ бѣжалъ, ежеминутно попадая въ лужи, образовавшіяся ночью послѣ дождя; бѣжалъ, весь забрызганный грязью, пристально вглядываясь въ номеръ кареты, какъ бы желая сосредоточить на немъ всѣ свои мысли и не думать ни о чемъ другомъ. Между тѣмъ лошадь прибавила шагу, и Артуръ началъ чувствовать утомленіе; потъ крупными каплями катился у него по лбу и вискамъ. Особенно тяжело ему было находиться въ наклонномъ положеніи и, низко нагнувшись, держаться за ось. Онъ попробовалъ схватиться за рессоры, но это оказало съ еще хуже, потому что онъ долженъ, былъ бѣжать, широко разставивъ руки, что затрудняло ему дыханіе.

Когда карета повернула направо, на Корсо Гумберта, онъ началъ бояться, что у него не хватятъ больше силъ. Однако, собравъ все свое мужество, онъ продолжалъ бѣжать. Ему казалось, что, если онъ остановится, то это будетъ дурное предзнаменованіе и, если отецъ поѣдетъ дальше безъ него, то непремѣнно умретъ. Потъ лилъ съ него градомъ, сердце въ груди такъ и прыгало, и дыханіе вырывалось съ шумомъ, какъ изъ мѣховъ.

Почти задыхаясь, подпрыгивая при каждомъ толчкѣ кареты, схватываясь руками то за ось, то за рессоры, то опять за ось, то совсѣмъ сгибаясь, то снова выпрямляясь все съ большимъ усиліемъ, онъ повторялъ себѣ: "нѣтъ, нѣтъ, я тебя не оставлю, папа!.. я не позволю имъ убить тебя!.. Я лучше самъ упаду посреди дороги, когда не хватитъ силъ!.. Я тебя спасу, или умру самъ..."

------

Отецъ, ѣхавшій въ каретѣ, между тѣмъ молчалъ и думалъ. Рядомъ съ нимъ сидѣлъ докторъ, бѣлокурый толстякъ; онъ дремалъ; а напротивъ два секунданта; оба адвокаты лѣтъ подъ сорокъ, бородатые и серьезные. Но это была та напускная серьезность, съ какой секунданты обыкновенно стараются скрыть отъ себя и отъ другихъ упреки совѣсти, говорящей имъ, что они принимаютъ участіе въ безумномъ и нечестномъ дѣлѣ.

Адвокатъ Пирони думалъ о женѣ, которую обманулъ, о своемъ мальчикѣ, котораго поцѣловалъ, можетъ быть, въ послѣдній разъ въ жизни; думалъ о томъ, что онъ убѣжалъ изъ дому, какъ воръ, и, что, можетъ быть, онъ, дѣйствительно, воръ, потому что, уйдя изъ дому тайно, унесъ съ собою счастье, миръ, довольство, будущее своего сына и также его здоровье и здоровье матери. И въ первый разъ онъ спросилъ свою совѣсть, имѣетъ-ли онъ право распоряжаться такимъ образомъ жизнью и счастьемъ женщины, связавшей съ нимъ свою судьбу, и жизнью ребенка, его собственнаго ребенка, послѣ того, какъ онъ поклялся беречь ихъ и посвятить имъ свою жизнь? И совѣсть отвѣтила ему: "Нѣтъ, ты не имѣешь этого права, потому что твоя жизнь тебѣ не принадлежитъ! Нѣтъ, ты не долженъ былъ дѣлать того, что сдѣлалъ, и не долженъ дѣлать того, что хочешь сдѣлать, потому что это жестокій и безчестный поступокъ по отношенію къ твоимъ близкимъ, варварскій по отношенію къ цивилизаціи, противный разуму и недостойный христіанина." -- Но что же мнѣ дѣлать?-- спрашивалъ онъ себя, въ борьбѣ съ своей совѣстью.-- Ты не долженъ былъ оскорблять своего друга,-- Но я его оскорбилъ и обязанъ дать ему удовлетвореніе.-- Да, но оно должно состоять въ самоуниженіи, въ наказаніи твоей гордости, породившей это оскорбленіе, а не въ томъ, чтобы ставить на карту двѣ жизни, которыя связаны съ тобой, но не принадлежатъ тебѣ. Только для того, чтобы спасти свою гордость, ты подвергаешь ихъ опасности; у тебя не хватаетъ мужества попросить прощенія, но ты достаточно смѣлъ и низокъ, чтобы повергнуть въ отчаяніе всю твою семью; неужели ты долженъ быть безжалостнымъ мужемъ и отцомъ, чтобы доказать свое мужество? Подъ маской благородства въ тебѣ кроется дикій эгоизмъ; твое мужество -- не что иное, какъ страшная слабость; тебѣ легче проливать кровь, чѣмъ быть великодушнымъ; ты самъ себя унижаешь для того, чтобы удовлетворить своему самолюбію. Ну, чтожъ, иди, дерись, пускай тебя убьютъ, и пускай твоя жена и сынъ всю жизнь расплачиваются слезами и нищетой за одно твое дерзкое слово, вырвавшееся въ минуту гнѣва, и которое ты не хотѣлъ взять назадъ изъ гордости. Это низко! низко!..

Пирони не находилъ возраженій на эти слова; онъ сидѣлъ съ закрытыми глазами, притворяясь спящимъ, и думалъ съ глубокой грустью о своемъ сынѣ, который былъ именно въ такихъ годахъ, когда мальчику больше всего нужны совѣты и помощь отца. Красивый, умный и прилежный, съ твердымъ, рѣшительнымъ характеромъ, Артуръ былъ, однако, слабаго сложенія и отличался крайне тонкой чувствительностью и слишкомъ пылкимъ воображеніемъ; его надо было всячески охранять отъ черезчуръ сильныхъ волненій, которыя могли пагубно отразиться на немъ. Отецъ долженъ былъ оберегать сына отъ всего тяжелаго, а между тѣмъ, онъ самъ готовилъ ему этотъ ужасъ: вотъ сейчасъ ему предстоитъ увидѣть отца съ отрѣзанной рукой, или раскроеннымъ черепомъ, быть можетъ, умирающаго, или даже мертваго! Отъ этой мысли сердце Пирони мучительно заныло; толчокъ кареты заставилъ его открыть глаза, и онъ увидѣлъ, что они ѣхали по новому плацъ-параду. Эта зеленая лужайка напомнила ему, какъ онъ приводилъ сюда Артура побѣгать, когда тотъ былъ еще ребенкомъ; ему живо вспомнилось его дѣтское личико, граціозныя движенія, веселые возгласы и милый лепетъ. И въ эту минуту со дна его души неожиданно поднялась такая могучая волна нѣжности и жалости, что онъ долженъ былъ закусить губы, чтобы подавить слезы, которыхъ такъ стыдился. И тогда онъ поклялся въ душѣ своей, что, если только не погибнетъ въ этой дуэли, то никогда больше, никогда во всю жизнь не подвергнетъ такому тяжелому испытанію своихъ близкихъ и такой страшной пыткѣ самого себя.