" Отечество насъ призываетъ, молитесь за насъ. Богъ возсоединитъ насъ. Да здравствуетъ Гарибальди!"
И съ трогательнымъ восклицаніемъ: -- "Да здравствуетъ Гарибальди!" -- мы. Пожали другъ другу руки въ темнотѣ, какъ заговорщики, и разошлись.
Я бѣгомъ добѣжалъ домой и, пока моя мать приготовляла ужинъ, торопливо, но осторожно, трепеща и задыхаясь, занялся приготовленіями къ бѣгству. Такъ какъ я заранѣе все уже обдумалъ, то свертокъ бѣлья былъ готовъ въ нѣсколько секундъ и спрятанъ подъ матрацомъ.
Труднѣе было придумать, какимъ способомъ выйти изъ дому, потому что ключъ не оставлялся обыкновенно на виду, когда служанка уходила спать. Мнѣ пришлось полѣзть на чердакъ и достать оттуда веревку, когда-то служившую, для гимнастики, чтобъ затѣмъ привязать ее къ периламъ балкона, на который выходило окно моей комнаты, и, съ ловкостью акробата, спуститься по ней во дворъ. Выходъ со двора былъ для меня обезпеченъ, благодаря обѣщанному содѣйствію моего ровесника -- сына дворника, тоже пламеннаго гарибальдійца. Чтобъ отправиться въ Сицилію, онъ ждалъ только подарка отъ своего крестнаго отца -- пары новыхъ сапогъ, но никакъ не могъ ихъ получить.
Для того, чтобы знать время (у меня не было часовъ), -- я рѣшилъ слѣдить за часами старой башни, бой которыхъ былъ слышенъ на разстояніи мили.
Когда все было готово, я отеръ съ лица потъ, постарался принять болѣе спокойный видъ и отправился къ ужину съ сильно бьющимся сердцемъ.
Мой отецъ, мать и другіе домашніе были веселы болѣе обыкновеннаго, чѣмъ вызывали во мнѣ особенную жалость. Но, больше всѣхъ возбуждала во мнѣ жалость моя мама, и я старался не встрѣчаться съ ней глазами, чтобы не потерять мужества. Какое печальное утро ожидало ее, бѣдняжку, на другой день! Я воображалъ себѣ ея первый крикъ передъ моей пустой постелью, отчаянье отца, суматоху въ домѣ, бѣготню на телеграфъ, и съ такимъ усиліемъ глоталъ свой ужинъ, какъ будто у меня въ горлѣ сидѣла кость. Тотчасъ послѣ ужина я сослался на головную боль и вышелъ на балконъ освѣжиться. Цѣлуя на ночь маму, я едва смогъ пробормотать половину обычнаго привѣтствія "спокойной ночи",-- существительное застряло у меня въ горлѣ. Къ счастью, этого никто не замѣтилъ, что меня очень утѣшило. Я могъ сказать про себя:
-- Такъ хочетъ Богъ!
Неотступно преслѣдуемый мятежнымъ видѣніемъ -- спѣшащихъ на приступъ красныхъ рубашекъ и бѣгущихъ бурбонскихъ полковъ, я не могъ сомкнуть глазъ до полуночи. Когда усталость побѣдила меня, я впалъ въ легкую дремоту, но тысячи блестящихъ образовъ продолжали преслѣдовать меня, и я слегка вздрагивалъ, словно отъ отдаленнаго гула голосовъ и военной музыки. Когда часы на башнѣ торжественно пробили три, я встрепенулся, какъ отъ пушечнаго удара, поднявшись, сѣлъ на постели и вдругъ окаменѣлъ, увидѣвъ освѣщенную комнату и стоявшую передо мной мать.
У меня вырвался изъ груди трагическій возгласъ: