Прощаніе старыхъ друзей было самое трогательное. Обнимая и крестя Петрова, Сукинъ сказалъ ему: -- Прости, мой любезный товарищъ! Будь на тебѣ Божіе и мое грѣшное благословеніе! Я проливаю и буду проливать слезы отъ скорби, завидуя судьбѣ вашей: вы идете, какъ герои, еще сражаться за славу и благоденствіе нашего отечества. И ежели суждено умереть кому изъ васъ, то вы умрете завидною для меня, почтенною, геройскою смертію, -- на нолѣ чести, подъ священными знаменами отечества своего, а я окол ѣ ю {Курсивъ принадлежитъ подлиннику.} здѣсь, какъ горемычная баба, на постели, въ душныхъ стѣнахъ этихъ."
"За такое, говоритъ Михаилъ Матвѣевичъ убѣдительное нравоученіе, я насильно поц ѣ ловалъ руку моего стараго шефа и дивизіоннаго начальника и удалился, не видѣвъ его болѣе до конца его жизни." -- Сукинъ умеръ I іюня 1837 года въ Петербургѣ, въ чинѣ поддато генерала, въ званіи Коменданта Петропавловской крѣпости.
Въ половинѣ мая 1812 года Государь прибылъ въ Гродно для осмотра войскъ, стоящихъ по Нѣману. Маіоръ Петровъ былъ дежурнымъ почетнаго караула. По своей обязанности, онъ безпрестанно повѣрялъ пасты, наружные и внутренніе, до самой спальни Императора. 18-го числа Государь приказалъ разбудить себя въ 5 часовъ утра. Еще до восхода солнца М. М. Петровъ пошелъ въ комнату, находящуюся породъ спальней Императора, чтобы посмотрѣть часовыхъ унтеръ-офицеровъ, Гофъ-камердинеръ готовилъ платье Его Величеству. Вниманіе Михаила Матвѣевича обратили на себя онучки, сдѣланныя имъ толстаго полотна, какое употребляется ни солдатскія рубашки. Любопытство, которое возбудилъ этотъ предметъ въ Петровѣ, было удовлетворено камердинеровъ, объяснявшемъ, что Императоръ, для спасенія отъ мозолей, уже три года носитъ онучки, что Его Величество сначала не умѣлъ въ нихъ обуваться, но что потомъ одинъ гвардейскій солдатъ научилъ его, такъ употреблять ихъ въ дѣло." Я взялъ себѣ, говоритъ М. М. Петровъ въ заключеніи 14-го разсказа, носящаго названіе: обувь мои въ онучки вм ѣ сто чулокъ, это обуваніе во всегдашнее средство успокоенія заслуженныхъ солдатскихъ ногъ моихъ,"
При открытіи кампаніи 1812 года, 1-й Егерскій полкъ находился въ авангардѣ Дорохова. Быстрымъ движеніемъ Наполеона, отъ Ковно къ Вильнѣ, онъ, вмѣстѣ съ другими полками, былъ отрѣзанъ отъ 1-й арміи; корпусъ маршала Даву не допускалъ его до соединенія со 2-ю; только съ неимовѣрными усиліями удалось спастись отъ неизбѣжной погибели. Присоединившись къ арміи Кн. Багратіона, полкъ, въ которомъ служилъ нашъ герой, поступилъ подъ начальство атамана Платова, командовавшаго арріергардомъ отступающихъ нашихъ армій. Въ знаменитый день Бородинскаго сраженія, 26 августа 1812 года, 1-й Егерскій полкъ защищалъ переправу черезъ рѣку Калочь, впадающую въ Москву. Маіоръ Петровъ командовалъ въ это время первымъ батальономъ своего полка. Непріятель уже перешелъ на правый берегъ Калочи, вслѣдъ за лейбъ-егерскимъ полкомъ, защищавшимъ этотъ постъ съ ранней зари и почти истребленнымъ. Полковникъ Карпенковъ съ 1-мъ батальономъ полка, занявъ мѣсто лейбъ-егерцевъ, бросился въ штыки и истребилъ непріятельскую колонну. Въ тоже время 8-й батальонъ 1-го Егерскаго полка, также участвующій въ дѣлѣ, бросился на пловучій мостъ, очистилъ предмѣстіе и, соединившись съ батальономъ Петрова, прогналъ непріятеля въ улицы села Бородина, По окончаніи этого дѣла, прискакавшій къ мостамъ, Начальникъ Главнаго Штаба, генералъ-маіоръ Ермоловъ приказалъ оставить занятіе Бородина и заняться совершеннымъ истребленіемъ мостовъ на Калочи. Полковникъ Карпенковъ поручилъ это дѣло маіору Петрову, который, подъ сильнымъ непріятельскимъ огнемъ, успѣшно исполнилъ это приказаніе, разломавъ пловучій и сжегши надводный мосты. Въ остальное время этого знаменитаго дня маіоръ Петровъ защищалъ батарею Раевскаго, на лѣвомъ берегу ручья Стонца. За бородинскіе подвиги М. М. Петровъ получилъ орденъ Св. Георгія 4-й степени.
При отступленіи къ Москвѣ, 1-й Егерскій полкъ замыкалъ арріергардную колонну Графа Остермана Толстаго. Вотъ какъ описываетъ это отступленіе Михайло Матвѣевичъ:
"Смятеніе народа было ужасно и трогательно, даже твердымъ душамъ воиновъ. Сердца наши обливались кровію, при видѣ злополучія народа нашего. Одинъ Вогь, тайно предвѣщавшій намъ за бѣдами нашими благодать свою, былъ утѣшеніемъ и подкрѣпленіемъ нашей бодрости, сохранившей полки наши отъ разрушенія ихъ; ибо отступательное движеніе арріергарда въ этотъ (2 Сентября) и слѣдующій день, сопровождено было представленіями, отъ которыхъ сердца наши пришли въ тяжкое смятеніе. Тутъ старцы, согбенные тяжестію лѣтъ и болѣзней, едва живые, брели спотыкаясь; тамъ родители, обремененные ношами своего порожденія и самаго нужнаго имъ имущества, подавленные изнеможеніемъ съ воплемъ падая шагъ за шагомъ, ускоряли уходъ свой отъ страшнаго врага своего. Стороны дороги покрыты были толпами воющихъ скитальцевъ, сидящихъ при огняхъ въ отчаяніи и неимѣющихъ ничего къ отрадѣ своей въ душахъ, кромѣ собственнаго вопля своего предъ Господомъ.
"Да, други мои! Я видѣлъ какъ Москва пылала! Видѣлъ счастливыхъ чрезъ два вѣка обитателей, съ воплемъ бродящихъ по стогнамъ ея и бѣгущихъ куда зря, въ отчужденіи себя отъ мирныхъ жилищъ своихъ. Тяжко мнѣ и теперь еще досказать вамъ: я видѣлъ несчастныхъ младенцевъ, въ бѣдахъ родителями утраченныхъ, на пути давимыхъ скачущими на уходъ колесницами!
"Когда 4 Сентября къ ночи арріергардъ нашъ пробрался тайно съ Рязанской на Калужскую дорогу, стадъ на ночлегъ, безъ бивачнаго огня, на нравомъ, высокомъ берегу Москвы рѣки, около селенія Никитскаго, то съ горнаго этаго мѣста видны были огромныя гряды живыхъ пламенныхъ взмаховъ огня, пожиравшаго Москву, гдѣ триста церквей и четырнадцати тысячъ домовъ содѣлались жертвою хищниковъ, потерявшихъ свою религію и истинное понятіе о геройской славѣ, которой въ недавнее время предки ихъ изучали отъ великихъ героевъ отечества ихъ -- Конде и Тюреня. "
Во время пребыванія нашей арміи при селѣ Тарутинѣ, М. М. Петровъ ѣздилъ въ Калугу къ сестрѣ своей Марьѣ Матвѣевнѣ, бывшей за мужемъ за Гаврилой Михайловичемъ Шуваевымъ. Но сестры своей онъ не засталъ дома: "они, по его выраженію, по женской тактикѣ спряталась отъ непріятеля въ воронежскіе родные ухожи!" Зять Михаила Матвѣевича принялъ новаго своего родственника, прежде никогда имъ невиданнаго, съ необыкновеннымъ радушіемъ.
О преслѣдованіи непріятеля до Вязьмы, Михаилъ Матвѣевичъ говоритъ очень кратко. въ этомъ городѣ онъ въ первый разъ былъ пораженъ картиною французскаго вандализма. "Тамъ, говоритъ онъ: гдѣ съ благоговѣніемъ покланялся народъ Создателю свѣта и въ олтаряхъ священныя эвхаристіи, обращенныхъ въ конскія стойлища, -- святыя иконы повержены въ срамныя нечистоты, а стѣны исчерчены гнусными изображеніями. Тутъ лежали падалища и трупы самихъ разрушителей всего божественнаго людямъ, а тамъ -- о, ужасъ! образъ святыя Присно -- Дѣвы лишенный очей, и ты, небесный Искупитель нашъ, изъязвленъ въ лицѣ твоемъ, поругательно, оружіемъ давно осатанѣлыхъ героевъ!"