Unser Rettern Russan,
Für uns Gäste süss an!
Впрочемъ, Михаилъ Матвѣевичъ не могъ встрѣтить новаго года въ этой веселой компаніи, оживленной присутствіемъ фрейленъ -- Аннеты: въ самую полночь онъ долженъ былъ участвовать въ переправѣ осьмаго корпуса черезъ Рейнъ и въ занятіи Кобленца. Все это должно было совершиться въ глубокой тайнѣ, подъ прикрытіемъ ночной темноты. За нѣсколько минутъ до начатія дѣла, Михаилъ Матвѣевичъ покинулъ добродушную компанію, сказавъ, что отправляется къ полковому командиру. Пробилъ урочный часъ. Батальонъ Петрова былъ въ авангардѣ. Чудную картину представляло это ночное, таинственное плаваніе на гребныхъ судахъ, управляемыхъ искусными кормщиками! Чудную картину представлялъ сіяющій праздничными огнями въ ночной темнотѣ Кобленцъ!
Мы лишены возможности узнать, что думалъ герой нашъ въ эту торжественную, поэтическую минуту!
Непріятель отступилъ отъ города, и колонна Карпенкова, имѣя во главѣ батальонъ Петрова, съ музыкою вошла въ Кобленцъ. Жители высыпали изъ домовъ съ зажженными свѣчами въ рукахъ и восторженно привѣтствовали освободителей. На главной площади города, ярко облитой освѣщеніемъ, размѣстились полки, участвовавшіе въ экспедиціи; заиграла музыка и танцы продолжались до свѣту.
По 11-е Февраля 1814 года подполковникъ Петровъ участвовалъ въ блокадѣ Майнца, а 27-го числа того же мѣсяца онъ былъ начальникомъ штурмовой колонны при взятіи города Реймса, Большая часть гарнизона этого города, ушла въ Оуасеонъ, а остальная, частію была истреблена, частію взята въ плѣнъ. По взятіи города, полки расположились но квартирамъ. М. М. Петровъ, вмѣстѣ съ любимцемъ своимъ, поручикомъ Роговцовымъ, занялъ домъ одного купца, близь самаго собора. Мы съ особеннымъ удовольствіемъ останавливаемъ вниманіе читателей на благородномъ поступкѣ нашего героя. Хозяинъ и хозяйка, прекрасная брюнетка, не очень были рады прибытію нежданныхъ гостей. На предложеніе послѣднихъ, чтобы дали имъ что-нибудь позавтракать, хозяева подали на столъ какую-то дрянь, извиняясь военнымъ временемъ. Раздосадованный подобнымъ пріемомъ, Михаилъ Матвѣевичъ отправился бродить по городу. Вступивъ вмѣстѣ съ Роговцовымъ въ какой-то глухой переулокъ, Михаилъ Матвѣевичъ увидѣлъ предъ собою страшную картину убійства, грабежа и опустошенія, производимыхъ прусскими ландверами надъ беззащитными жителями Реймса, и такъ уже жестоко пострадавшими отъ войны. Опрометью бросились Петровъ и Готовцовъ на помощь несчастнымъ, пославъ одного стрѣлка, бывшаго при нихъ, за своими егерями. Прибывшіе егеря помогли благородному дѣлу. Но въ одномъ изъ домовъ, въ который бросился М. М. Петровъ съ своимъ товарищемъ, послѣдній едва не сдѣлался жертвою своего участія къ судьбѣ несчастныхъ. Ворвавшись вмѣстѣ съ поручиковъ Роговцовымъ въ одинъ бѣдный домишко, откуда раздавать крики о помощи, Михаилъ Матвѣевичъ увидѣлъ прусскаго ландвера, бьющаго старика хозяина и загнавшаго его семейство въ уголъ. Негодяй требовалъ денегъ и грозилъ переколота всѣхъ штыкомъ. Михаилъ Матвѣевичъ вырвавъ у него ружье, ударилъ грабителя прикладомъ: "но курокъ, говоритъ онъ: сорвался со взвода и ружье бацнуло. Нуля царапнула, по воротнику шинели моего Готовцева. Я обернулся и, въ пороховомъ дыму усмотрѣвъ его, едва повѣрилъ глазамъ своимъ, что онъ живъ и что вѣчное сожалѣніе о немъ не оковало души моей раскаяніемъ въ добромъ стремленіи ея въ помощь несчастнымъ." -- За такой подвигъ Михаилъ Матвѣевичъ былъ вознагражденъ благодарностію жителей и ласковою встрѣчею своихъ негостепріимныхъ хозяевъ и превкуснымъ обѣдомъ, который авторъ разсказовъ называетъ Наивкусн ѣ йшимъ об ѣ домъ въ моей жизни.
Проходя чрезъ Шалонъ-на-Марнѣ, Михаилъ Матвѣевичъ узналъ отъ бывшаго своего задунайскаго товарища, флигель-адъютанта кн. Меньшикова 1-го, о намѣреніи союзныхъ армій овладѣть Парижемъ. Въ это время генералъ Карпенковъ былъ боленъ. Михаилъ Матвѣевичъ послалъ къ къ нему письмо съ извѣстіемъ объ этомъ событіи и съ мольбою возвратиться къ своей бригадѣ. "Помыслите, генералъ," между прочимъ писалъ онъ: "сколько будетъ прискорбно вашимъ подчиненнымъ, которыхъ мы сопровождали на отличія въ битвахъ предъ Москвою и вездѣ, не имѣть васъ своимъ командиромъ въ смѣлой борьбѣ у стѣнъ Парижа, въ битвѣ рѣшительной, достославной, а можетъ быть и послѣдней въ этой шинѣ и даже въ жизни нашей." Но Карпенковъ не внялъ призыву своего подчиненнаго: онъ остался въ Реймсѣ, послушавшись совѣта лечившагося въ этомъ городѣ генералъ-маіора Бистрома 2-го, увѣрившаго его въ несбыточности извѣстія, сообщаемаго Петровымъ. А между тѣмъ, этотъ Бистромъ, въ ту же ночь, тайно отъ Карпенкова, ускакалъ въ армію и принялъ подъ свою команду его бригаду. Только черезъ сутки узналъ Карпенковъ о продѣлкѣ Бистрома, онъ поскакалъ въ Парижъ, но... ужъ столица Франціи была въ рукахъ союзниковъ!
М. М. Петровъ былъ свидѣтелемъ вступленія союзныхъ Государей въ столицу Франціи. Онъ вмѣшался въ ихъ свиту, а потому могъ разсмотрѣть всѣ подробности картины. Онъ не скупился на эти подробности; но картина эта уже не разъ описывалась перомъ искуснѣйшимъ, чѣмъ то, которымъ владѣлъ нашъ воронежскій ветеранъ. Картина эта, какъ и слѣдуетъ, должна была сильно поразитъ его воображеніе. "Когда придетъ," говоритъ онъ: "послѣдній часъ мой, настанетъ остатняя минута моей жизни, душа моя, прощался со свѣтомъ міра, еще и тогда съ восторгомъ помянетъ это торжество хоругви отечества моего на берегахъ Сены, давшее міръ и благоденствіе народамъ, купленное и моею кровію въ битвахъ." -- Эта картины, но сознанію автора, представляются какимъ-то роскошнымъ, очаровательнымъ сномъ. Онъ съ особенною подробностію говоритъ о восторгѣ Французовъ, съ какимъ они привѣтствовали Императора Александра I-го: они окружали его "тѣсною толпою, какъ нѣкогда своего благословеннаго Генриха IV, падшаго отъ руки изверга Равальяка, кричали: виватъ! ура! цѣловали ноги его и даже прекраснаго бѣлоснѣжнаго коня Марса. Наконецъ, чтобы доказать свою приверженность къ нашему Государю, вошедшему въ свою квартиру, они Французы, ринулись съ воплемъ отъ Тайлеранова дома на Вандомскую площадь и тамъ, стоящую на монументальной колоннѣ, статую Наполеона, опутавъ кругомъ шеи канатными арканами, принялись тащитъ долой на землю, ревя яростно всякія поношенія ему." Но статуя была спасена, благодаря вмѣшательству Императора Александра I-го.
На другой день по взятіи Парижа, 1-й Егерскій полкъ, находясь въ отрядѣ генерала Эммануэля, прибылъ въ Сенъ-Клу, гдѣ остановился на привалѣ. Генералъ Эммануэль, со многими штабъ и оберъ-офицерами, отправился осматривать Сенклудскій дворецъ, оставленный за два дня предъ тѣмъ Императрицею Маріей-Луизою и Королемъ Римскимъ. Описывая богатство дворца, Михаилъ Матвѣевичъ съ особенною подробностію останавливался на картинѣ, изображающей семейный бытъ Наполеона, держащаго на колѣнахъ своего сына. Лице младенца, но его словамъ, ни нѣжно, ни выразительно, а даже тупо. На кругломъ столикѣ, подлѣ изображенія Маріи-Луизы, разбросаны дѣтскія игрушки -- "солдатики, пушечки, домикъ. На полу стоитъ большой на колесахъ конекъ, осѣдланный параднымъ строевымъ сѣдломъ со звѣздами на чепракѣ." -- Пройдя Сенъ-Клу, 1-й Егерскій полкъ остановился въ Ариижонѣ. Отсюда Михаилъ Матвѣевичъ отправился въ Парижъ, "чтобы," какъ говоритъ онъ, "воспользоваться случаемъ видѣть его достопамятности." Онъ прямо поѣхалъ въ квартиру Карпенкова въ улицѣ Тампль. Этотъ генералъ встрѣтилъ своего подчиненнаго почти со слезами отъ сожалѣнія, что не повѣрилъ его извѣстію, такъ дружески имъ сообщенному. Михаилъ Матвѣевичъ во все время пребыванія своего въ Парижѣ жилъ въ домѣ Карпенкова, куда каждый день пріѣзжалъ Иванъ Матвѣевичъ Петровъ, стоявшій за Парижской заставой, по Фонтенеблосской дорогѣ. Все замѣчательное не только въ Парижѣ, по и въ окрестностяхъ его: въ Версалѣ, Сенъ-Жерменѣ, Мальмезонѣ, Сенъ-Винцентѣ и въ аббатствѣ Св. Діонисія было осмотрѣно, даже но нѣскольку разъ, нашими егерями. Герой нашъ раздѣляетъ жизнь парижанъ на семь круговъ, или небесъ, такимъ образомъ: объяденіе, опивство, любострастіе, корыстолюбіе, любомудріе, хищность и крамола. По его словамъ, "наша военная братія большею частію досягала до третьяго парижскаго небеси. Правда, какъ послѣдствія показали, были и такіе, которые завлечены были на седьмое парижское небо, но они сокрушились на первыхъ ступеняхъ его." -- Мы не имѣемъ возможности судить о томъ, въ чемъ состояло, изобиліе всего роскошнаго и пріятнаго для душъ и сердецъ," которое нашелъ Михаилъ Матвѣевичъ въ Парижѣ: общественная ли его жизнь, о которой онъ почта ни слова не говоритъ, и которая, вѣроятно, ему, какъ не знающему французскаго языка, била недоступна, или же тѣ духовныя и эстетическія наслажденія, которыя испыталъ онъ, обозрѣвая достопамятности Парижа? Думаемъ, что послѣднее; ибо Михаилъ Матвѣевичъ объ этихъ достопамятностяхъ говоритъ съ такою подробностію, которую мы у него рѣдко гдѣ встрѣчаемъ. Онъ два раза былъ въ Бюффоновомъ кабинетѣ Натуральной исторіи съ находящимся при немъ Ботаническимъ садомъ и десять разъ въ музеумѣ живописи и скульптуры; кромѣ того, онъ посѣтилъ Тюльерійскій и Дуврскій дворцы, Императорскую библіотеку, магазинъ механическихъ моделей и машинъ, домъ инвалидовъ, большую оперу, французскій театръ и т. п.-- Для образчика вотъ оригинальное, но тѣмъ не менѣе справедливое сужденіе нашего героя о группѣ Даокоона: "Въ этой группѣ, первѣйшей въ свѣтѣ по сочиненію, выраженію и отдѣлкѣ, выраженіе лицъ и спазмы всѣхъ тѣлъ мучающихся, отца и дѣтей его, такъ вылегли на мраморѣ, что, стоя передъ нею въ десяткѣ шаговъ, кажется, будто слышишь шипѣніе змѣй, стоны погибающихъ и даже, хрустѣніе костей ихъ, стиснутыхъ чудовищами; а взоры сыновъ къ лицу отца, отцовы -- къ кебу и конвульсивное положеніе нагихъ тѣлъ ихъ можно назвать набатомъ природы человѣческой. Зрителю, имѣющему чувствительное сердце, надобно скорѣе удаляться отъ этой группы, а но то тяжко стѣснится грудь его." -- Судя но тому сочувствію, съ какимъ описываетъ нашъ ветеранъ всѣ видѣнные имъ предметы, въ особенности относящіеся до изящныхъ искусствъ, мы никакъ не можемъ вѣрить искренности того сожалѣнія, которое онъ высказываетъ въ заключеніи своихъ Парижскихъ очерковъ: оно, безъ сомнѣнія, принадлежитъ позднѣйшему времени, эпохѣ окончательнаго развитія ветеранства, Михаилъ Матвѣевичъ сѣтуетъ, что великому Суворову помѣшали добраться до Парижа съ русскими штыками его чудо -- богатырей. "О, тогда изчезло бы съ лица земли это гнѣздилище распутствъ и горнило крамолъ!" восклицаетъ нашъ воронежскій ветеранъ. Говоря о великодушіи Императора Александра 1-го въ отношеній Французовъ, прославившихся своимъ варварствомъ въ Россіи, Михаилъ Матвѣевичъ замѣчаетъ, что тогда же, т. е. во время пребыванія нашихъ войскъ въ Парижѣ, "въ семидесяти парижскихъ масонскихъ, т. е. якобинскихъ, ложахъ, съ помощію трехъ сотъ отборнѣйшихъ прелестницъ высшаго круга, брошенныхъ на шеи безумныхъ нашихъ сластолюбцевъ, замаслено пагубное воздаяніе Благословенному и всей Россіи." Это воздаяніе, по словамъ автора, приводилось и теперь приводится въ исполненіе сильною французскою арміею гувернеровъ и гувернантокъ, модныхъ торговокъ и т. п. Парижскія воспоминанія нашего героя окончивается словами принца Де-Линя: "А Суворова другаго не будетъ: ибо судьба разбила ту форму, въ которую вылитъ былъ вдохновенный Геній, усердный благодѣтель человѣчества, Александръ Діогеновичъ Суворовъ." --
Обратный путъ въ отечество оставилъ въ душѣ нашего героя слѣдующія воспоминанія: 22-го апрѣля 1814 года онъ, вмѣстѣ съ полкомъ своимъ и генераломъ Карпенковымъ, прибылъ въ Мангеймъ. Городъ готовился къ торжественной встрѣчѣ Императрицы Елизаветы Алексѣевны; начальникомъ почетнаго караула былъ назначенъ подполковникъ Петровъ. По прибытіи Ея Величества въ городъ, Императрица милостиво разговаривала съ генераломъ Карпенковымъ и М. М. Петровымъ, представленными графомъ Витгенштейномъ, сопутствующимъ Ея Величеству. Государыня была очень довольна какъ торжественнымъ пріемомъ жителей, такъ и почетнымъ карауломъ. Участвующія въ ономъ лица получили богатые подарки отъ Ея Величества; подполковникъ Петровъ получилъ золотую табакерку съ богатою эмалью, цѣною въ 500 рублей.-- Пребываніе въ Мангеймѣ корпуса графа Ланжерона, въ которомъ находился 1-й Егерскій полкъ, продолжалось по 18 Іюня. Лучшее время года, чудныя картины природы и превосходный театръ дѣлали жизнь въ Мангеймѣ необыкновенно пріятною: Михаилъ Матвѣевичъ, весьма пристрастный къ нѣмцамъ, не нахвалится радушіемъ и благонравіемъ мангеймцевъ.