Moi seul en être cause et mourir de plaisir.
Но злодѣйство этихъ персонажей въ ложно-классической драмѣ, по крайней мѣрѣ, въ лучшихъ произведеніяхъ, всегда было психологически мотивировано, тогда какъ Пшибышевскій, желая создать чистѣйшій перлъ злодѣйства, приближается и здѣсь къ романтизму, который любилъ воплощать дѣйствительныхъ выходцевъ изъ ада, какъ напр. "дикій охотникъ" въ "Freischütz'ѣ", докторъ Дапертутто у Гофмана или Громобой Жуковскаго. "Волчья долина", ночь, гроза, красный бенгальскій свѣтъ -- вотъ обыкновенная инсценировка такихъ представителей зла, и надо сказать, что только въ подобной обстановкѣ они и могутъ производить соотвѣтствующій эффектъ. Читателю или зрителю становится жутко, его морозъ подираетъ по кожѣ, и онъ теряетъ уже чувство дѣйствительности. Но представьте себѣ этакаго демона въ самой пошлой обстановкѣ провинціальнаго городка современной восточной Германіи. Гордонъ -- подгородный помѣщикъ, племянникъ бургомистра и душа мѣстнаго общества. Въ городѣ всего 10 тысячъ жителей, во всякій моментъ, конечно, всѣмъ извѣстно, что у кого на обѣдъ готовится, не говоря уже о томъ, кто за кѣмъ ухаживаетъ. А Пшибышевскій хочетъ насъ увѣрить, что красивая дочь мѣстнаго доктора, имѣвшая когда-то приключеніе съ какимъ-то студентомъ, затѣмъ бывшая любовницей Гордона, продолжаетъ пользоваться незапятнанной репутаціей и принята въ "лучшихъ домахъ". Чахоточный гимназистъ и его сестра, нищенски живущіе въ какой-то полусгнившей лачугѣ на краю города, также бываютъ на собраніяхъ мѣстнаго high life, какъ полноправные члены общества. Но всего этого мало. Удивительнѣе всего то, что разрушительная дѣятельность Гордона никѣмъ не разгадана. Онъ убиваетъ людей, укрываетъ у себя подозрительныхъ личностей, подготовляетъ похищеніе городской кассы, устраиваетъ поджогъ ратуши, единственной въ городѣ фабрики и помѣщичьей усадьбы, всѣ его сотрудники гибнутъ, и все-таки всѣ нити преступленія остаются скрытыми, и Гордонъ выходитъ сухъ изъ воды. Это неправдоподобіе придаетъ какую-то смѣшную черту апостолу Сатаны, Гордону, и разрушаетъ тотъ ореолъ грандіозности, какой авторъ желалъ бы ему придать.
Между Гордономъ и Фалькомъ много общаго. И тотъ, и другой считаютъ своимъ призваніемъ совершать низости, первый обдуманно, планомѣрно, другой только "попутно". И тотъ, и другой неотразимы для всѣхъ женщинъ, съ которыми они сталкиваются, безъ того, чтобы читатель могъ себѣ объяснить секретъ ихъ обаянія. Впрочемъ, можетъ быть, объ этомъ лучше могутъ судить читательницы. Примѣры изъ литературы и изъ дѣйствительности подтверждаютъ, что женщины часто принимаютъ уродство за своеобразную форму величія души.
Пшибышевскій самъ говоритъ, что въ его произведеніяхъ мало дѣйствія; главное его вниманіе обращено на изображеніе "душевныхъ состояній". По характеру своего таланта онъ болѣе всего можетъ быть названъ лирикомъ (неудавшійся музыкантъ). Мы уже указывали, что ему иногда отлично удается воспроизвести мучительную психологію извѣстныхъ родственныхъ ему натуръ (въ "Вигиліяхъ"). Этого, однако, нельзя сказать про разсмотрѣнные только что романы. На большомъ протяженіи его пріемы дѣйствуютъ утомительно своимъ однообразіемъ, повышенностью тона и романтичностью. Его персонажи непрерывно переходятъ изъ состоянія необыкновеннаго психическаго напряженія къ полной апатіи и подавленности. Они не знаютъ середины между этими полюсами. Колебанія эти происходятъ такъ часто, что у автора не хватаетъ выразительныхъ словъ. Эпитеты -- страшный, чудовищный, гигантскій, бѣшеный, сверхчеловѣческій, еще, быть можетъ, два-три другихъ, вотъ все, что онъ можетъ придумать для характеристики даннаго момента. Читатель разъ-другой попытается представить себѣ такой размахъ чувства до nec plus ultra, но въ концѣ концовъ перестаетъ воспринимать эти колоссальные размѣры психическихъ волнъ. Пристрастіе къ изображенію подобныхъ рѣдкихъ въ дѣйствительности явленій опять-таки есть остатокъ давно пережитой стадіи литературы. Когда-то никакое чувство не считалось достойнымъ воспроизведенія, если оно не превышало обыденныхъ размѣровъ. Отсюда грохочущая и сверкающая поэзія Виктора Гюго и его школы. Теперь искусство стало скромнѣй и вмѣстѣ интимнѣе. Пристальное наблюденіе открываетъ и въ самыхъ нормальныхъ душевныхъ движеніяхъ столько интереснаго, новаго и разнообразнаго, что вкусъ къ экстатическимъ моментамъ, достовѣрность которыхъ при томъ сомнительна, исчезаетъ все болѣе и болѣе. Кромѣ того Пшибышевскій, хотя и изучалъ медицину, но вѣритъ, что физическое состояніе человѣка зависитъ отъ психики, а не наоборотъ. Когда его дѣйствующія лица чѣмъ-нибудь взволнованы или потрясены, они впадаютъ въ "нервную горячку", мечутся въ жару, бредятъ и галлюцинируютъ, что не мѣшаетъ имъ на слѣдующее утро ходить по улицамъ и устраивать свои дѣла. Совершенно такія же необыкновенныя явленія наблюдались у блаженной памяти героевъ Эжена Сю и Дюма. Намъ припоминаются воспоминанія какого-то француза о знаменитой пѣвицѣ Малибранъ. Она должна была выступить въ какомъ-то спектаклѣ, а между тѣмъ у нея была ангина: она показала автору мемуаровъ горло,-- оно было полно бѣлыхъ налетовъ. Но сила духа восторжествовала надъ физическою невозможностью: Малибранъ пѣла этотъ вечеръ божественнѣе, чѣмъ когда-нибудь. Пшибышевскій разсказываетъ много анекдотовъ въ такомъ родѣ о своихъ герояхъ.
Отчасти тѣми же недостатками, т. е. чрезмѣрнымъ усиленіемъ мотивовъ, страдаютъ и тѣ произведенія Пшибышевскаго, которыя можно назвать чисто лирическими. Вездѣ чувствуется отсутствіе ясныхъ очертаній. Авторъ обыкновенно исходитъ отъ картины всѣмъ яснаго душевнаго состоянія, но по мѣрѣ того, какъ разогрѣвается его воображеніе, онъ забирается въ такія дебри, куда читатель отказывается за нимъ слѣдовать. Образы громоздятся на образы. Метафоры разрастаются въ цѣлые эпизоды, интенсивность чувства выходитъ за предѣлы поэтической правды и становится просто бредомъ, ничѣмъ неизмѣримымъ и ни съ чѣмъ несообразнымъ. Область, въ которой вращаются эти произведенія Пшибышевскаго, большею частью все тоже физіологическое влеченіе половъ, при чемъ авторъ считаетъ, что физіологія есть только слѣдствіе стихійнаго предвѣчно установленнаго влеченія душъ. Своеобразная форма Платоновскаго идеализма, объясняемая впрочемъ гораздо ближе вліяніемъ Метерлинка. Любимые мотивы Пшибышевскаго это нервный подъемъ и лихорадка похоти и затѣмъ упадокъ и жалкое отупѣніе послѣ удовлетворенія страсти.
"Мужчина припалъ къ колѣнямъ женщины и обнимаетъ ее со всѣмъ упрямствомъ страсти. Онъ жаждетъ ея, а бѣшеный голодъ тѣла искривилъ ему ротъ болѣзненной судорогой. Слышно его бормотаніе, свистъ сдавленнаго вожделѣніемъ гбрла, чувствуется дрожаніе чрезмѣрно раздраженныхъ нервовъ и щелканіе зубовъ въ потрясающей лихорадкѣ"... Затѣмъ реакція: "Глаза прикрыты и ввалились, губы обвисли, вся фигура какъ съ креста снята"... Вотъ это настоящіе образцы поэзіи Пшибышевскаго. Они имѣютъ во всякомъ случаѣ достоинство выразительности. Въ другихъ случаяхъ онъ растягиваетъ на много страницъ колебанія нарастающей похоти. Чтобы придать красоты и величественности, онъ изображаетъ какого-то восточнаго царя, къ которому приходитъ какая-то необыкновенная невольница, нѣчто вродѣ Соломона и Суламитки. Ради нея онъ отрекается на вѣки отъ солнца, совершаетъ неслыханныя казни и злодѣянія, но она все-таки уходитъ отъ него, онъ ее разыскиваетъ по всему міру, а она отступаетъ все дальше ("Надъ моремъ"). Впрочемъ, почти то же самое тянется опять въ другомъ произведеніи ("Въ часъ чуда" или "Audrogyne" {Пшибышевскій имѣетъ странное обыкновеніе переиздавать свои сочиненія подъ различными названіями, ничѣмъ не предупреждая о томъ читателя.}), съ тою только разницей, что здѣсь то же самое чувство сладкой тоски и досадной неудовлетворенности испытываетъ какой-то обитатель Альказара.
При этомъ нужно, однако, сказать, что отдѣльныя страницы, а иногда только строчки написаны, дѣйствительно, мастерски и доказываютъ, что Пшибышевскій способенъ на нѣчто лучшее, чѣмъ вѣчно разсказывать намъ какой-то любовный бредъ. Это особенно нужно сказать объ его критическихъ очеркахъ, которые въ сущности также представляютъ только стихотворенія въ прозѣ. Но о нихъ поговоримъ въ заключеніе, а теперь намъ нужно остановиться на его драмахъ, написанныхъ уже на польскомъ языкѣ, тогда какъ всѣ прежде упоминавшіяся произведенія появлялись первоначально по-нѣмецки, а затѣмъ уже были переведены самимъ авторомъ на его родной языкъ.
Содержаніе обѣихъ его драмъ, какъ можно было ожидать, опять любовь. Сценическія условія, конечно, ставятъ автору рядъ ограниченій: тѣ положенія, которыя можно изобразить въ повѣствовательной или лирической прозѣ, немыслимы на театральныхъ подмосткахъ. Содержаніе первой драмы въ высшей степени просто ("Для счастья"). Герой измѣняетъ своей возлюбленной ради другой женщины, которая въ данномъ случаѣ является всепокоряющей безпощадной силой, какъ Фалькъ и Гордонъ въ романахъ Пшибышевскаго. Покинутая женщина лишаетъ себя жизни и драма кончается тѣмъ, что ея трупъ приносятъ въ домъ къ влюбленной парѣ, которая хотѣла построить свое счастье на гибели другого. Странно видѣть Пшибышевскаго въ роли моралиста. Но, повидимому, драматическое искусство дѣйствуетъ на него, именно, въ такомъ смыслѣ, ибо вторая его драма ("Золотое руно") написана на ту же тему: на чужомъ несчастіи нельзя построить свое счастье. Здѣсь эта мораль получаетъ даже специфически буржуазный оттѣнокъ, весьма характерный для такого врага общераспространенныхъ понятій о добрѣ и злѣ. Измѣна супружескому долгу, при какихъ бы то ни было условіяхъ, мстится "до седьмого поколѣнія",-- вотъ что здѣсь fabula docet. Положеніе въ этой драмѣ слѣдующее: нѣкій докторъ Рембовскій, мать котораго когда-то измѣнила своему мужу, какъ выясняется впослѣдствіи, имѣлъ связь съ замужней женщиной, но влюбившись въ другую, порвалъ съ ней отношенія и женился. Дѣвушка, которую онъ беретъ, выходитъ за него только par dépit, будучи увѣрена, что кузенъ, въ котораго она влюблена, забылъ ее, но вмѣстѣ съ тѣмъ она рѣшила твердо исполнять трудную роль жены, равнодушной къ своему мужу. Все это происходитъ до поднятія занавѣса. Съ самого начала дѣйствія мы присутствуемъ при томъ, какъ мужъ всячески отягчаетъ подвижничество жены. Онъ мучитъ ее своею страстностью, ревностью, неврастеническими настроеніями,-- словомъ, это обычный герой Пшибышевскаго. Въ домѣ царитъ тяжелая атмосфера пасмурной, непроглядной, безнадежно дождливой осени. Драматическій узелъ завязывается съ появленіемъ кузена Ирены, который оказывается вовсе не разлюбилъ ея, а хотѣлъ только стать знаменитымъ писателемъ, прежде чѣмъ предложить своей возлюбленной руку и сердце. Теперь онъ вовсе не намѣренъ отрекаться отъ своего права первенства на любовь Ирены и убѣждаетъ ее уйти отъ мужа. Средства, которыми онъ ее соблазняетъ, на нашъ взглядъ мало соблазнительны: онъ сулитъ ей въ самыхъ напыщенныхъ выраженіяхъ безконечный рай любви, какіе-то самоцвѣтные камни, бѣлыхъ павлиновъ (въ нихъ виноватъ, конечно, Метерлинкъ) и т. п. дикія вещи. Но пани Ирена имѣетъ другой вкусъ,-- очевидно, она начиталась Пшибышевскаго. При этомъ, однако, она остается честнымъ человѣкомъ. Ее возмущаетъ мысль оставаться съ мужемъ, разъ она любитъ другого. Мужъ же оказывается нечестнымъ человѣкомъ и настаиветъ на своихъ законныхъ правахъ сохранить жену, пока думаетъ, что она ему физически вѣрна. Когда же обнаруживается противное, то онъ, разрушившій семейное счастье своей прежней возлюбленной, изломавшій жизнь Ирены, считаетъ, что она совершила преступленіе относительно его и, не желая вынести своего "позора", застрѣливается, чѣмъ по мнѣнію автора окончательно закрываетъ своей женѣ путь къ счастью.
Надо сказать, что драма эта мѣстами написана очень сильно и производитъ глубокое впечатлѣніе даже въ весьма посредственномъ исполненіи варшавскихъ артистовъ. Но читатель видитъ, что драматическій конфликтъ этой пьесы не можетъ претендовать на новизну. Это все та же истрепанная Александромъ Дюма драма наказаннаго адюльтера. При этомъ достойно вниманія, какъ варшавская газетная критика отнеслась въ содержанію драмы Пшибышевскаго. Женщину, которую мы считаемъ единственно честнымъ персонажемъ всей пьесы, авторъ совсѣмъ не признаетъ таковой. Резонеръ пьесы, рекомендующій себя олицетвореніемъ "совѣсти", т. е. являющійся выразителемъ мнѣній автора, убѣжденъ, что долгъ Ирены былъ бы остаться съ мужемъ и лгать ему, но онъ не вѣритъ, чтобы она исполнила свой долгъ, ибо "женщина прирожденная преступница". Не знаемъ, былъ ли польщенъ Пшибышевскій, когда обнаружилось, что по вопросу о долгѣ жены критика уличной прессы вполнѣ сходится съ нимъ. Поведеніе Ирены было признано настолько предосудительнымъ, что на автора посыпались упреки, будто онъ оклеветалъ польскую женщину, изобразивъ ее такою "безнравственною".
Это трогательное совпаденіе этическихъ принциповъ намъ кажется заслуживающимъ серьезнаго вниманія. Поскребите сверхчеловѣка, вы найдете мѣщанина. Пшибышевскій, который вмѣстѣ съ Карломъ Моромъ такъ презираетъ буржуазное общество за то, что оно не умѣетъ "выпить стаканъ до дна", и все примѣривается "взмахнуть орлинымъ полетомъ" за облака, который вмѣстѣ съ Манфредомъ воображаетъ себя "подобнымъ льву", что "живетъ одинъ", который вмѣстѣ съ Штокманомъ находитъ, что "проклятое компактное большинство отравляетъ источники нашей духовной жизни", который съ такимъ восхищеніемъ изображаетъ, какъ Фалькъ и Гордонъ попираютъ наиболѣе незыблемыя основы человѣческаго общежитія, вдругъ становится такимъ смиреннымъ адептомъ прописныхъ догматовъ. Таковы эти "жрецы, которые идутъ независимо отъ profanum vulgus, которые приносятъ жертву души, горсточка, въ которой (будто бы) традиція прошлыхъ временъ о святости мышленія и святости искусства живетъ сильнѣе, нежели когда-либо" ("На путяхъ души").