Посмотримъ, наконецъ, какіе новые принципы искусства несутъ намъ эти "новые пророки, предвѣщающіе вѣчный поворотъ души". Пшибышевскій старался формулировать свои взгляды на этотъ предметъ въ только что указанной книгѣ, но нельзя сказать, чтобы ему удалось быть послѣдовательнымъ не только въ приложеніи своихъ теорій, но и въ самомъ изложеніи ея. Онъ гордо отрекается отъ всѣхъ "безчисленныхъ формулъ, которыя сочинялись эстетиками, начиная отъ Платона до старческихъ, неотносящихся къ дѣлу разсужденій Толстого". По основному опредѣленію Пшибышевскаго "искусство есть воспроизведеніе сущности, т. е. души, все равно, проявляется ли она во вселенной, или въ человѣчествѣ, или въ отдѣльномъ индивидуумѣ".
Hier stock'ich schon! Wer hilft mir weiter fort? Здѣсь, что ни слово, то загадка. Что это за душа можетъ быть у вселенной или у человѣчества? Духъ ли это Гегеля, или міровая душа Пьера Леру, или еще что-нибудь? Но оставимъ это, ибо далѣе идетъ рѣчь исключительно объ индивидуальной душѣ, а съ этимъ понятіемъ значительно легче оперировать.
"Искусство, по нашему пониманію, не знаетъ случайной классификаціи проявленій души на добрыя или злыя, не знаетъ никакихъ принциповъ, ни моральныхъ, ни общественныхъ... Субстратъ нашего искусства существуетъ для насъ исключительно со стороны своей энергіи, совершенно независимо отъ того, добрый ли онъ или злой, красота или гадость, чистота или гармонія, преступленіе или добродѣтель". Это уже вразумительнѣе. Дѣйствительно, въ искусствѣ важна только творческая сила художника, а его отношенія къ добру и злу на извѣстномъ разстояніи безразличны. Этическія понятія со временъ Гомера очень измѣнились, но художественное значеніе "Иліады" осталось незыблемымъ. Затѣмъ исторія литературы знаетъ художниковъ, стоящихъ на весьма низкой ступени нравственности, назовемъ, напр. Виллона, Верлена, а человѣчество все-таки умѣетъ найти въ ихъ поэзіи источники красоты и чистой радости. Но принципъ нейтральности искусства относительно добра и зла, низменнаго и возвышеннаго провозгласила литературная школа, которая ненавистна Пшибышевскому до глубины души,-- школа натуралистовъ. Въ этомъ отношеніи Пшибышевскому нечего ломиться въ открытую ими дверь. Разница между натуралистами и "новыми творцами" заключается только въ томъ, что первые воспроизводили предметы, вѣря въ ихъ объективное существованіе, тогда какъ послѣдніе воспроизводятъ только "состоянія своей души" (здѣсь авторъ уже забываетъ о душѣ вселенной и человѣчества, и отлично дѣлаетъ). Если ставить искусству исключительно эту задачу, то мы получимъ, конечно, весьма одностороннее искусство, каковымъ и есть искусство "новыхъ творцовъ"; но какъ одинъ изъ видовъ искусства,-- отчего же?-- пускай художникъ воспроизводитъ состоянія своей души, даже "во всей ея наготѣ", лишь бы эта нагота не была безстыдной позой.
Какъ же воспроизвести состояніе души? Для объясненія этого Пшибышевскій дѣлаетъ экскурсъ въ темную психологію первобытнаго человѣка, когда одновременно зарождались рѣчь, поэзія и музыка. "Когда первобытный человѣкъ творилъ первое слово, то онъ не подражалъ голосамъ природы,-- думаетъ авторъ,-- не называлъ по просту первымъ попавшимся словомъ какой-нибудь предметъ внѣ его,-- но: что-нибудь произвело на душу его могучее впечатлѣніе; первобытное чувство любви, или мести или страха и удивленія разлилось въ немъ могучей волной, рвалось къ гортани, распирало ему грудь, и вотъ у него въ ушахъ раздался его собственный протяжный крикъ -- удивленія, испуга или желанія. Первый человѣкъ не говорилъ своихъ чувствъ, а пѣлъ ихъ". Пшибышевскій выдумываетъ для такого слова, которое непосредственно воспроизводитъ чувство говорящаго, весьма неудачный терминъ "метаслово". Но не въ этомъ дѣло. Здѣсь дѣйствительно вѣрно указанъ одинъ изъ двухъ моментовъ происхожденія языка, но почему-то отрицается другой, совершенно равносильный первому. Языковѣдѣніе можетъ доказать, что слова имѣютъ двоякое происхожденіе: одни были первоначально выраженіемъ непосредственнаго чувства, производимаго какимъ-нибудь явленіемъ, другія стремились несомнѣнно повторить звукъ, сопровождавшій данное явленіе, и вѣроятно дополнялись пояснительнымъ жестомъ. Въ томъ и другомъ случаѣ человѣкъ былъ понятенъ своимъ собесѣдникамъ. Впослѣдствіи отъ постояннаго повторенія и тѣ, и другія слова отвердѣли, стали символами и смѣшались въ языкѣ, но первымъ путемъ вмѣстѣ съ словами родились лирика и музыка, а вторымъ -- эпосъ. Пшибышевскій хочетъ, чтобы всѣ художники были музыкантами и употребляли слова только для выраженія своихъ чувствъ, но натуралисты съ одинаковымъ правомъ требовали, чтобы писатели только изображали внѣ ихъ существующіе предметы. Искусство, какъ и языкъ, состоитъ изъ элементовъ обоихъ родовъ и страдало бы однообразіемъ и односторонностью, если бы спеціализировалось въ томъ или другомъ направленіи. Въ дѣйствительности, лирика, какъ чистое выраженіе аффекта, безъ указанія на вызвавшій его внѣшній источникъ, не можетъ существовать, также какъ нельзя разсказать никакого событія, описать ни одного предмета, даже высказать ни одного самаго простого утвержденія безъ того, чтобы къ разсказу, описанію или утвержденію не примѣшался субъективный элементъ чувства говорящаго. Это можно провѣрить какъ на собственныхъ произведеніяхъ Пшибышевскаго, такъ и на описаніяхъ его тѣхъ произведеній искусства, которыя ему нравятся.
Кто бы могъ подумать, что Пшибышевскій можетъ быть хорошимъ критикомъ? Онъ, все время прислушивающійся къ своимъ психо-физіологическимъ движеніямъ,-- какъ онъ можетъ понимать чужую психологію? Само собою разумѣется, что названіе "критикъ" плохо подходитъ къ нашему автору. Въ дѣйствительности онъ въ состояніи понять творческую психологію только родственныхъ ему артистовъ, но въ этихъ случаяхъ онъ прекрасно умѣетъ установить психологическія предпосылки разбираемыхъ произведеній и выразить получаемое отъ нихъ впечатлѣніе. Возьмемъ хотя бы одинъ примѣръ. Вотъ напр. его комментаріи картинъ извѣстнаго норвежскаго художника Мунха.
"(Тутъ нѣтъ ни одной ясно зарисованной фигуры, все видно, какъ сквозь слой пронизанной солнцемъ пыли, какъ черезъ тоненькія пряди сплывающихся тумановъ въ золотистомъ разсвѣтѣ рождающагося дня. Все кажется поблекшимъ, гдѣ-то вдали, въ далекомъ прошломъ, затертымъ въ памяти, но трепещущимъ чарами чего-то необычнаго, что нѣкогда потрясло всю душу. Тутъ сказались коренные признаки всей индивидуальности Мунха. Когда-то, еще ребенкомъ, пережилъ онъ эту бальную сцену. Онъ стоялъ, можетъ быть, опершись на дверь залы и глядѣлъ равнодушно на этотъ водоворотъ танцующихъ. А теперь -- вдругъ, какой-то проблескъ въ его душѣ: вѣдь это уже не обычное круженіе, это ужъ не обыкновенная банальная музыка для танцевъ. Что-то скрывается за этимъ, что-то таинственное, какая-то глубь и грусть всей жизни, какая-то боль и наслажденіе творчества. И вотъ сплылись контуры; линіи танцующихъ начали сливаться; осталось только могучее впечатлѣніе горячей, клубящейся волны сладострастія, что втянула въ свой водоворотъ толны танцующихъ, впечатлѣніе учащеннаго, желаніемъ напоеннаго дыханія, трепещущаго біенія крови, ритмическаго движенія волнистыхъ платьевъ, впечатлѣніе чувственнаго умопомраченія, тренія и скольженія человѣческихъ тѣлъ.... и во всей этой толпѣ онъ почувствовалъ себя одинокимъ и покинутымъ. Обыденная, столько разъ видѣнная сцена разрастается мало-по-малу, вкореняется все глубже и становится событіемъ, которое уже никогда не забывается"...
Содержаніе и интересъ этой картины несомнѣнно заключается въ передачѣ настроенія художника, но все-таки оно не могло быть передано иначе, какъ при помощи тѣхъ внѣшнихъ явленій, которыми оно было вызвано.
Съ такимъ же тонкимъ пониманіемъ передаетъ Пшибышевскій свое восхищеніе поэзіей Каспровича ("Изъ Куявской почвы"). Мы уже цитировали изъ этой прекрасной книжки поэтическое описаніе грустной родины обоихъ писателей. Также поэтично пересказываетъ онъ лирическія поэмы своего земляка. Въ этомъ и заключается вся его критика, но она вполнѣ достигаетъ цѣли: читатель получаетъ вполнѣ ясное представленіе о разбираемомъ писателѣ, мѣстами, пожалуй, болѣе ясное, чѣмъ изъ чтенія самого Каспровича.
Самымъ блестящимъ, быть можетъ, очеркомъ Пшибышевскаго въ этомъ родѣ является его этюдъ о Шопенѣ, любимомъ музыкантѣ автора. Тутъ онъ вполнѣ въ своей сферѣ. Мы не поручимся, что Пшибышевскій далъ абсолютно правильное и полное словесное выраженіе музыкѣ Шопена, да это и невозможно. Но то, что онъ намъ даетъ, имѣетъ несомнѣнную связь съ этой музыкой, а кромѣ того, хорошо само по себѣ, какъ прекрасное стихотвореніе въ прозѣ. Слишкомъ много пришлось бы выписывать, чтобы дать понятіе объ этой поэзіи. Пшибышевскій и здѣсь, какъ и при разборѣ Каспровича, приводитъ въ связь психологію артиста и его искусство съ характеромъ польской земли, бѣдной, монотонной и красивой какою-то печальной красотою,-- печальной во всѣ времена года, даже въ самый расцвѣтъ весны, и съ характеромъ польскаго крестьянина, такого же бѣднаго, смиреннаго и печальнаго.
Страницы, гдѣ Пшибышевскй рисуетъ поэтическими чертами свой народъ и свою землю, безусловно лучшія, какія онъ когда-либо написалъ. Тутъ онъ забываетъ свой эротическій бредъ, свое презрѣніе къ людямъ, свою ненависть къ женщинѣ, свою манію величія. Къ сожалѣнію, такихъ страницъ слишкомъ мало, чтобы искупить всѣ тѣ нелѣпости, которыя отягчаютъ его литературную совѣсть. Не этими прекрасными страницами обусловливается и обаяніе Пшибышевскаго въ извѣстной части польскихъ читателей. Въ немъ чтутъ апостола новаго искусства, который въ своемъ безпощадномъ величіи генія стоитъ "выше жизни, выше міра, владыка владыкъ, не стѣсненный никакимъ закономъ, не ограниченный никакой человѣческой силой", художника, который не можетъ и не долженъ быть "ни слугой, ни руководителемъ, не принадлежитъ ни народу, ни міру, не служитъ никакой идеѣ, никакому обществу..."