Подавая донъ-Карлино сахаръ къ кофею, она взглядывала на него и ея глаза словно говорили:
-- Не покидайте моего бѣднаго папу! его надо убѣдить, и я на вашей сторонѣ.
Выходило какъ въ сказкѣ о гнилыхъ грушахъ, попавшихъ въ корзину съ добрыми грушами.
Каждый разъ, когда донъ-Карлино приходилъ домой отъ доктора, онъ чувствовалъ какое-то изнеможеніе, нравственное и физическое. Даже ноги ломило у него. Словно его ночью дьяволъ палкой поколотилъ. Наступилъ октябрь, вечера стали дивные, одинъ лучше другого. Бесѣды доктора захватывали часть ночи, и прерывались только изрѣдка игрой Терезины на фортепьяно.
На возвратномъ пути, донъ-Карлино заглядывался на луну, которая, какъ свѣтлый парусъ, плыла надъ садами и рощами, надъ домами и надъ стройной колокольней. Его мысль, какъ и его глаза переносились отъ звѣзды къ звѣздѣ, уносились въ безконечное пространство; а въ душѣ вставало какое-то недовольство, которое испытываетъ путникъ, сбившійся съ дороги во мракѣ, среди пустынныхъ полей. Онъ опускалъ глаза на бѣлѣвшую въ свѣтѣ луны дорогу, онъ видѣлъ, какъ колыхалась его собственная тѣнь, съ тонкими ногами, плотно охваченными длинными чулками, съ узкими, доходившими только до колѣнъ панталонами, съ очертаніями сутаны... Некрасивая, смѣшная тѣнь! И вдругъ ему становилось противно. А что противно -- онъ самъ не могъ сказать. Съ нѣкоторыхъ поръ, онъ пересталъ читать свои любимыя книги, лѣниво работалъ, несмотря на горечь сознательнаго недовольства самимъ собой, недовольства, которое знаютъ только чуткія души, когда не исполняютъ принятаго на себя долга. Его душа походила на орла съ пораненымъ молніею крыломъ. Онъ лежитъ въ ущельи, безсильно жаждетъ возможности ринуться въ пространство, и не можетъ шевельнутся. Когда онъ входилъ на дворикъ своего родного жилища мысли его становились еще мрачнѣе. На этомъ дворѣ почти всегда шла дѣятельная работа; мускулистые люди возились съ тяжелыми мѣшками, нагружали телеги, или разгружали ихъ. Масляный фонарь, привѣшенный къ подоконнику красновато освѣщалъ мужиковъ, скинувшихъ рубахи и ходившихъ по двору, подъ гнетомъ грузныхъ мѣшковъ. Бисто и Джакомо смазывали телеги, либо подколачивали гвозди у расхлябавшейся подковы мула, и непремѣнно кричали, ругались, волновались. А волосы лезли имъ на глаза...
Разъ Джакомо нарочно показалъ видъ, что не замѣтилъ вошедшаго брата, здорово толкнулъ его кузовкомъ съ бобами, и донъ-Карлино растянулся на земь.
-- Кабы ты помогалъ работать добрымъ людямъ, вмѣсто извиненія пробормоталъ Джакомо:-- такъ тебя бы видно было. А то чортъ тебя знаетъ, что ты тутъ бродишь ночью, только подъ ноги суешься...
А мужики расхохотались, когда патеръ шлепнулся.
Донъ-Карлино заперся въ своей комнатѣ, въ потемкахъ. Во рту у него было горько, жолчь подступила. Прежде, онъ умѣлъ прощать обиды, т. е. когда его призваніе было живо въ сердцѣ его. Теперь, его самолюбіе вопіяло, вопіяло грубо, рѣзко. Онъ испытывалъ какое-то дикое ощущеніе.