Я увѣренъ, что вы также не забыли слѣдующей фразы того другого путешественника, въ коемъ трогательнѣйшія добродѣтели были современны величайшимъ преступленіямъ. Лас-Казасъ восклицаетъ:
-- "Я видалъ иногда по двѣнадцати вождей ихъ, распростертыхъ на желѣзной рѣшеткѣ въ честь двѣнадцати апостоловъ".
Васко де Гама явился поэтомъ, когда великій поэтъ почувствовалъ силу его души, когда заговорилъ Камоэнсъ.
Мы наименовали теперь одного изъ тѣхъ людей, кои составляютъ собою особое семейство и соединяютъ столь тѣсно вдохновеніе поэтовъ съ наблюдательностью путешественниковъ, что трудно опредѣлить имъ настоящее мѣсто. Особенно въ XVI вѣкѣ появились сіи блуждающіе пѣвцы искавшіе безпрестанно новыхъ береговъ, чтобы прославлять новыя завоеванія. Камоэнсъ, Корте-Реаль, Ерцилла, занимаютъ между ними первое мѣсто: какъ ни обширенъ былъ ихъ поэтическій геній, но взоръ ихъ всегда притуплялся отъ блеска новой для нихъ природы. Сожалѣніе ли объ отчизнѣ было тому причиною, или неимѣніе силъ освободиться отъ описательныхъ формулъ древнихъ? Какъ бы то ни было, но они внимали только пѣнію соловья подъ мрачными сводами Индійскихъ лѣсовъ; природа украшалась для нихъ на всѣхъ берегахъ розами, орошенными слезами Авроры, величественными кринами, скромными фіалками, сими вѣчными предметами Виргиліевскихъ сравненій. Какъ будто пламенная страна пальмъ съ ея раскаленнымъ небомъ, съ ея зеленью, обливаемою, но не сожигаемою огнями солнца, съ ея огромными рѣками, равноцвѣтно блестящими птицами, какъ будто всѣ сіи чудеса были не въ состояніи возбуждать ихъ энтузіазма! Они занимались только страстями и приключеніями. Уже гораздо позже Бернарденъ де Сенъ-Пьеръ и Шатобріанъ должны были вспомнить сію поэзію чуждыхъ странъ, дотолѣ находимую только у немногихъ, кои были столь простодушны или столь невѣжественны, что говорили только то, что видѣли.
Міръ увеличился цѣлымъ міромъ; путешествія слѣдовали другъ за другомъ: то были путешествія кровавыя. Тогда поэзія существовала болѣе въ дѣйствіяхъ странниковъ, чѣмъ въ ихъ разсказахъ, часто отличающихся сухимъ и краткимъ изложеніемъ какого-нибудь факта, который долженъ былъ измѣнить лице вселенной. Алонзо де Охеда, Магелланъ, Квеиросъ не поэты; но поэты могутъ сдѣлать ихъ своими героями.
Впрочемъ, не было ничего безплоднѣе перваго путешествія, совершеннаго въ сію эпоху вокругъ свѣта. Кажется, Пигафетта былъ безъ глазъ и безъ души.
Когда читаешь извѣстія путешественниковъ первой половины XVI вѣка, то мысль поражается однимъ вмѣстѣ поэтическимъ и философическимъ обстоятельствомъ: это общее стремленіе находитъ въ мірѣ, только что открытомъ, миѳологическія вѣрованія Греціи и религіозныя идеи евреевъ.
Важный вопросъ здѣсь представляется: были-ль сіи путешественники обмануты своими воспоминаніями, или, лучше, преданіями, кои три вѣка назадъ были гораздо живѣе, чѣмъ нынѣ? То, что XVIII вѣкъ упрямо отрицалъ по своему ложному скептицизму и невѣдѣнію фактовъ, теперь принимаетъ нѣкоторую степень вѣроятности, которая постепенно увеличивается; нравственное вліяніе Азіи на Новый Свѣтъ теперь уже почти доказано. Эти бѣлые законодатели, коихъ намъ представляютъ съ бородами: Манко Канакъ, Бочика и Кетцаль-Коатль, о которыхъ американское преданіе говоритъ, какъ о людяхъ, принадлежавшихъ къ другому племени, коихъ странническая жизнь такъ таинственна и которыхъ первые путешественники превратили въ св. апостола Ѳому; этотъ Вотанъ Чіапанейцевъ, столь сходный по имени съ однимъ карѳагенскимъ божествомъ; вотъ крестъ, находимый между нѣкоторыми индійскими народами и послѣ открытый на величественныхъ памятникахъ древней Америки; эти невѣдомыя книги, смыслъ коихъ непонятенъ для дикарей Уканялы, но которыя они тщательно сохраняютъ; эти разсѣянныя слова, столь совершенно похожія на слова Греціи, Финикіи или Индіи: всего этого было очень достаточно для того, чтобы ввести въ заблужденіе ограниченную ученость XVI вѣка, тѣмъ болѣе, что и XIX идетъ еще ощупью въ своихъ догадкахъ. Однакожъ, извѣстно, что схоластическія воспоминанія имѣли большое вліяніе на разсказы путешественниковъ; ибо вскорѣ индійцы начали добиваться чести заслужить во всѣхъ отношеніяхъ названіе: Indios mui Latinos (индійцевъ отличныхъ латинщиковъ).
Впрочемъ сіе общее стремленіе жить только идеями Рима и Греціи принадлежитъ къ сей эпохѣ, такъ же какъ презрѣніе къ религіознымъ идеямъ или характеристическимъ дѣйствіямъ чуждыхъ племенъ принадлежало къ другой (XVIII вѣку). Разсмотримъ еще нѣкоторыхъ изъ сихъ людей, мысль коихъ была такъ религіозна, что оцвѣтила собой всѣ ихъ преданія.
Между ними есть одинъ, котораго теперь очень мало знаютъ, но который разлилъ въ своихъ сочиненіяхъ столько пламенной и рыцарской поэзіи, что его считали жертвой собственнаго воображенія. Безпрестанно находясь подъ вліяніемъ воспоминаній о восточномъ великолѣпіи, восторженный впечатлѣніями славы и горести, поэтъ по слогу и мыслямъ, Мендецъ Пинто считаемъ былъ холодными умами за обманщика; другіе смотрѣли на него, какъ на человѣка, обманываемаго своими мечтами. Сего путешественника, св его странными приключеніями, должно читать съ осторожностію, и притомъ еще съ извѣстнымъ расположеніемъ души, имѣющимъ сходство съ его душею. Слѣдуйте за нимъ въ его семнадцатилѣтнемъ невольничествѣ на берегахъ сихъ восточныхъ острововъ, кои онъ вмѣстѣ съ китайцами называетъ рѣсницами міра. Смотрите на него въ его странствованіяхъ между малайцами, народомъ, который мечтаетъ только о пламенной любви, о граціозной пляскѣ, о неумолимомъ мщеніи, который, предаваясь всѣмъ страстямъ, составляетъ одно изъ самыхъ поэтическихъ племенъ на землѣ.