Посмотрите на Мендеца Пинто, захватывающаго двухъ любовниковъ, кои плывутъ по Тихому Морю, украшенные цвѣтами, упоенные благовоніями; вслушайтесь въ выраженія ихъ любви: такія выраженія не выдумываются. Въ этой волшебной живописи дѣйствительной жизни гораздо болѣе прелести, чѣмъ въ самомъ прекраснѣйшемъ мѣстѣ какой-нибудь восточной сказки.
Мендецъ Пинто, совершенно забытый XIX вѣкомъ, былъ переводимъ на всѣ языки; но никогда и ни на какомъ языкѣ нельзя передать его поэзіи, которая происходитъ отъ самыхъ искреннихъ выраженій души и которая назначаетъ ему въ Португальской литературѣ мѣсто между самыми великими поэтами и самыми простодушными лѣтописцами.
Въ сіе время философическая часть путешествій приняла другой характеръ, ибо наука двинулась впередъ и почувствовала, что истинными ея помощниками должны быть путешественники. Факты начали распредѣлять съ большею послѣдовательностію въ извѣстіяхъ; внѣшнюю природу наблюдали съ большимъ успѣхомъ. Въ семъ отношеніи нѣкоторые ученые XVI вѣка заставили сдѣлать значительные успѣхи.
Белонъ, столь изысканный между натуралистами и уже столь искусный въ своихъ описаніяхъ Африки и Азіи; Геснеръ, котораго можно назвать Бюффономъ XVI вѣка, и который, если не путешествовалъ самъ, то съ неутомимымъ жаромъ пользовался повѣствованіями путешественникомъ: эти люди трудолюбивые и смѣлые, предшествуемые Петромъ мученикомъ, Ортеліо космографомъ, Мюнстеромъ, де-Бельфоре, дали совершенно новое направленіе путешественникамъ своего времени, направленіе, еще больше усиленное распространеніемъ твореній Аристотеля, очень быстро разлившихся тогда по Испаніи, которая была единственной землей, гдѣ сохранилось полное преданіе о семъ писателѣ. Путешествія Бензони, Зарате, и особенно путешествія Дакоста, отзываются симъ всеобщимъ движеніемъ, но ихъ авторы были почти чужды великихъ философическихъ идей, кои вскорѣ должны были развиться. И именно въ семъ отношеніи Бернардино де-Сагагунъ {Объ изданіи твореній Бернардино де-Сагагуна въ Англіи см. Телеск. 1831 No 14. Изд. (т.-е. Надеждинъ. С. В.). } далеко превзошелъ ихъ. Съ своимъ сердцемъ истинно христіанскимъ, умомъ крѣпкимъ и возвышеннымъ, сильнымъ побѣждать нравственные предразсудки, хотя и окруженнымъ предразсудками учеными, сей старый монахъ понялъ, что христіанство, и особенно христіанскіе завоеватели, нанесли ужасный ударъ цивилизаціи, которая имѣла свои особыя основанія и выражала особый типъ, отдѣленный съ самаго начала отъ типовъ древняго міра. Въ Сагагунѣ отлосительно мексиканцевъ находится слѣдующая достопримѣчательная фраза, гораздо позже развернутая Шатобріаномъ: "Такъ какъ испанцы истребили всѣ обычаи и всѣ формы правленія, коими управлялись индійцы, однимъ словомъ, хотѣли принудить ихъ жить по испански, во всемъ относящемся до вещей божественныхъ и земныхъ, и смотрѣли на нихъ какъ на идолопоклонниковъ и варваровъ, то весь ихъ общественный порядокъ разрушился!" Можно сказать утвердительно, что если бы подобная терпимость была въ то время общею для всѣхъ, то она имѣла бы совершенно другое вліяніе на судьбу индійцевъ, чѣмъ всѣ трогательныя изображенія чіанскаго епископа. Идея Сагагуна есть великій законъ всеобщей правоты для человѣческаго рода; въ мысли, которую внушаетъ Лас-Казасъ, виденъ порывъ христіанина въ пользу страждущаго человѣчества. Сіи два монаха были современники; одинъ изъ нихъ оставилъ по себѣ труды неизвѣстные, даже долгое время презираемые и, можетъ быть, слишкомъ высокіе для своего времени, такъ что они остались непонятыми; другой, вдохновенный своею энергическою чувствительностію, поразилъ Европу ужасными картинами и конечно имѣлъ болѣе вліянія на философическія идеи своего времени, чѣмъ уединенный наблюдатель великаго политическаго закона. Сагагунъ угадалъ, что для міра будетъ нѣкогда чудомъ узнать краснорѣчіе и религіозную поэзію мексиканцевъ; и онъ наблюдалъ сіи прекрасныя преданія, которыя безъ него были бы совершенно позабыты, но міръ позабылъ его самого въ продолженіе трехъ сотъ лѣтъ. Лас-Казасъ подслушалъ только вопль горести и повторилъ его міру; міръ его понялъ и присудилъ ему безсмертіе. Для XVI вѣка нужна была философія дѣйствія; но XIX столѣтіе должно воздать полную справедливость тому, который предвидѣлъ его историческія и философическія потребности; и я, не обинуясь скажу, что Бернардино де-Сагагунъ былъ самый философическій писатель, какого только имѣли испанцы въ продолженіе своего великаго періода славы и открытій.
Въ сіе время путешественники-поэты принадлежали Франціи. Слѣдуйте за добрымъ Лери въ американскія страны, внимайте ему въ глубинѣ древнихъ лѣсовъ Бразиліи, удивленному высокимъ зрѣлищемъ сихъ огромныхъ сводовъ зелени, убранныхъ ліанами, подобно храму, увѣнчанному цвѣтами; упоенному сими дикими благоуханіями, кои солнце вдыхаетъ, какъ божественный ѳиміамъ. Въ присутствіи сихъ простодушныхъ индійцевъ, которые угадываютъ его энтузіазмъ, не понимая, онъ восклицаетъ въ изліяніи своего умиленія: "Воспрянь, воспрянь, душа моя! я повѣдаю тебѣ великую радость!"
Въ другія минуты его поэтическая душа соединялась съ умомъ ученаго: онъ умѣлъ смотрѣть любопытнымъ окомъ на цвѣтокъ и на бабочку; зналъ все, что содержалось въ толстыхъ книгахъ его времени. Но ученость XVI вѣка исчезла; и, кажется, поэтъ помолодѣлъ съ лѣтами. Это, безъ сомнѣнія, потому, что онъ понялъ съ пламеннымъ энтузіазмомъ сію тропическую природу, которая никогда не старѣется.
Соперникъ Лери, Андрей Теве, удивительнымъ образомъ понялъ поэзію религіозныхъ преданій; это было еще необыкновеннѣе въ XVI вѣкѣ. Его умъ былъ возвышенъ, но сердце лишено жара. Сіи два человѣка не могли понять одинъ другого и взаимно ненавидѣли другъ друга. Однакожъ, посмотрите, какъ монахъ умѣлъ хорошо чувствовать все, что было благороднаго въ первобытной поэзіи младенчествующаго народа; онъ почти угадалъ одинъ изъ важнѣйшихъ вопросовъ нашего вѣка, когда говоритъ: "еслибъ эти добрые люди знали письмо, я бы подумалъ, что они заняли всѣ сіи выдумки у Гомера!"
Въ это время одинъ изъ героевъ Скотта, сиръ Вальтеръ Ралейгъ (мы теперь произносимъ Ралей. С. В.), присталъ къ устью Ореноко. Но не величественное зрѣлище великой рѣки поражаетъ англичанина, пожираемаго честолюбіемъ: его надменной королевѣ нужно другое великолѣпіе: онъ дѣлается поэтомъ по скупости; его пламенное воображеніе изобрѣтаетъ Эльдорадо, или, лучше сказать, созидаетъ чудесный міръ изъ дикаго преданія. Онъ населяетъ Новый Свѣтъ обманчивыми сиренами, людьми безголовыми, такъ какъ Гайтонъ и Одрикъ населяли ими Азію. Его твореніе есть восточная сказка, въ коей цари, покрытые съ головы до ногъ золотомъ, владычествуютъ въ серебряныхъ городахъ. У него никакая ложь не идетъ отъ сердца. Я почти думаю, что онъ обманывалъ, не бывши самъ обманутымъ: явленіе рѣдкое въ XVI вѣкѣ. Заглавіе его книги есть не что иное, какъ безстыдная ложь, которая въ XIX вѣкѣ возбуждаетъ не болѣе, какъ улыбку, но въ XVI возбуждала жажду убійства и золота во всѣхъ сердцахъ.
Пусть представятъ себѣ на минуту то дѣйствіе, которое должна была произвести на нѣкоторые умы, пораженные открытіями Кортеца и Пизарро, маленькая книжка въ родѣ брошюрки, способная но своей вѣроятности сдѣлаться народною, которая начиналась такъ: "Открытіе великой, богатой и великолѣпной Гвіанской имперіи, съ присовокупленіемъ извѣстія о великомъ Золотомъ Городѣ Маноа, сочиненіе Кавалера Ралейга". Много головъ отъ ней вскружилось; ибо исторія говоритъ о второй экспедиціи. Въ извиненіе Ралейга можно сказать, что XIX вѣкъ каждый день, улыбаясь, открываетъ происхожденіе его бредней; но игра была кровава; и простые люди доселѣ ею обмануты, ибо недавно еще искали великаго города съ золотыми кровлями, который, по мнѣнію индійцевъ, находился въ небѣ и показывался имъ въ Млечномъ Пути. Знаменитый Франсуа Дракке, какъ называютъ его въ современныхъ сочиненіяхъ, употреблялъ больше дѣйствія, чѣмъ слова; но когда видишь его покрытаго своимъ желѣзнымъ оружіемъ, посреди дикарей Виргиніи, кои занимаются передъ нимъ своею военною пляскою, украшенные блестящими перьями туземныхъ птицъ, то мечтаешь объ одной изъ тѣхъ сценъ, кои представляются на нашихъ театрахъ! Посреди вѣчно-юной природы, Понсе-де-Леонъ искалъ фонтана Молодости и открылъ прекрасную Флоридскую землю, коей самое имя напоминаетъ убранство безконечной весны.
Но всѣмъ этимъ пылкимъ и честолюбивымъ душамъ я предпочитаю религіозное простодушіе простака Ганса Штадена, бывшаго плѣнникомъ у могущественной бразильской націи въ продолженіе девяти мѣсяцевъ, гдѣ ему постоянно угрожала ужасная смерть. Онъ довольствуется чтеніемъ псалма, когда дикіе приказываютъ ему пропѣть смертную его пѣснь. Чувствуешь, съ какимъ самоотверженіемъ предаетъ онъ жизнь свою на волю Провидѣнія. Если онъ и проливаетъ нѣсколько слезъ, то это потому, что воспоминаніе объ отчизнѣ вмѣшивается въ его молитву. Равнымъ образомъ испытываешь живую и глубокую радость, когда ребяческое обстоятельство спасаетъ его отъ ужаснаго пира. Однимъ словомъ, нельзя надивиться, какъ удачно заглавія различныхъ извѣстій XVI вѣка заключаютъ въ себѣ простодушное выраженіе характера путешествій. Какая-то забавная простота находится въ путешествіи Ганса Штадена; и не иначе, какъ съ улыбкою, смѣшанною съ нѣкоторымъ рядомъ ужаса, возбуждаемаго страданіями бѣднаго путешественника, читаешь въ началѣ его путешествія: "Истинная исторія и описаніе одной земли дикихъ и нагихъ людоѣдовъ въ Новомъ Свѣтѣ, въ Америкѣ, имъ самимъ видѣнной".