корнетом. Все в приезд мой были на лицо. Из дочерей ни одна еще в замужество не вступала. Старшие два брата путе-шествовали почти по всей Европе, шли с образованием своего века; остальные братья и сестры не далеко отставали от них. Если присовокупить к тому приветливость, простодушие стариков (отца и матери), любезность сыновей, кротость девиц, теснейшую дружбу, соединявшую всех между собою, непри-творное почтение детей, любовь отца и матери к детям, доброе расположение к людям вообще, то едва-ли теперь найдется что-либо похожее на древнюю патриархальную русскую жизнь в Москве. Тогда все полагали, что на семейном союзе и домашнем воспитании основаны силы и спокойствие государства, и что правила, чувства, примеры отцов усугубляют любовь к Царю и Отечеству, переходят как наследственное достояние от одного поколения к другому, служат даже образцом и для других сословий. Действительно, жизнь тогда была более прак-тическая; идей в обращении было менее, чем ныне, и самое это малое число без фактов ставилось ни во что. Молодые люди, носящие мундир военный, сближаются легко, и наша дружеская связь росла со дня на день, или лучше, с часу на час. Мудрено-ли, что с таких людей, каковы были Нестеровы, старался я перенимать все то, чего, мне казалось, еще недоставало. Как не согласиться с тем автором, котораго имя запамятовал, утверждавшим, что мы по переимчивости находимся в близком родстве с обезьянами, но с тем различием, что перенимаем не все, как обезьяны, а только то, что нам нравится. Встретя в моих товарищах нечто возвышеннее того, чего не находил в себе, я принял их образ мыслей и манеры, даже вкрался в их дух богатаго барина и так ловко, что часто в продолжении жизни, не имея в кармане рубля, казался всегда если не богатым, то по крайней мере человеком достаточным. Сильно, тоже, подействовало на меня то, что, сближаясь более и более с моими товарищами, я заметил их безденежность, среди пол-наго довольства в доме; а вели (они) себя, как будто карманы их наполнены червонцами. Причина денежнаго недостатка у детей была следующая: тогда дети довольствовались определенным родителями ежегодным содержанием, докучать родителям прось-бами почиталось унизительным. Самый незначительный пода-

рок, сделанный родителями детям, принимался с живейшим чувством. Помню, как в день рождения, отец подарил сыну, гвардии капитану, 25 рубл. асс., и он принял оные с непритворным чувством благодарности. Не дорог подарок, говорили тогда, а дорого родительское внимание. Теперь понял я, почему мать моя так оскорбилась приездом моим, предпринятым един-ственно из желания получить денег.

Меня возили по родным, знакомым и по всем публичным местам; словом -- знакомили с Москвою, ея достопамятностя-ми, обычаями, нравами. Ничто меня так не поразило, как пер-вый мой въезд в благородное собрание: все показалось миг волшебством, а я сам обвороженным. Блеск золота, серебра, бриллиантов, удивительное освещение, кавалеры в мундирах, шелковых чулках, grаndе tеnuе; дамы в бриллиантовых диадемах, цветах, в самых богатых нарядах, до двух тысяч людей в собрании; все это должно было поразить провинциала, видевшаго это в первый раз. Присовокупите к тому самую утон-ченную вежливость, улыбку удовольствия на лицах всех, сни-сходительность стариков к младшим, почтение последних к первым, и вы будете иметь некоторое понятие о благородном собрании 1795 года. Чтобы описать этот очаровательный поэтический мир, эту благородную свободу в обращении, оживлявшую всех, нужно перо искуснее моего. Я уже не говорю о том количестве больших заслуженных бар, которые, как древние полубоги, посещали эти собрания, и примером своим научали молодых вежливости и снисходительности.

Говоря об этих временах, об этой свободе мышления, действий, казалось, что все общество держалось единственно общественным духом, который основывался на уважении к старшим, нравственности и чести. Большая часть офицеров отпу-скалась начальниками безсрочно; бралась только подписка, что по первому востребованию, они поспешат к своим командам. Я не знаю, случалось-ли когда-либо, чтобы кто из нас, хотя одним днем, запоздал. Такова была во всех амбиция, честь, этот роint d'honnеur, который страшился выговора, а арест -- сохрани Боже! он почитался посрамлением звания; и оставать-ся в том полку или команде уже было невозможно. Тому споспе-шествовала, кажется, тогдашняя поговорка: пусть на мундире вид-

на будет нитка, но чести должен офицер иметь на несколь-ко пудов. Честь, амбиция, роint d'honnеur, были в сердцах всех, но всего сильнее -- военных. Тогда ни единый дворянин не начинал службы с коллежскаго регистратора, разве боль-ной, горбатый, и проч. и переходил в статскую, по крайней мере, в штаб-офицерском чине, чего добиваться было не так легко (?). Казалось, военная кровь кипела во всех, и общее мнение было: кто не начинал с военной службы, тот никогда порядочным человеком не будет, разве только подьячим.

Всякое воскресенье, мы обедали у матери моего начальника, где собирались все родные и несколько людей посторонних. Здесь соблюдался тот-же этикет, как в благородном собра-нии. Надо было видеть это почтение к старшим в роде. Сын, не взирая на лета, на чин, был равен, в некотором отношении, с сыном недорослем. Сенатор М. Г. Спиридов приезжал в воскресенье к матери обедать в мундире и ленте через плечо. Он любил после обеда выкурить трубку; матуш-ка табачнаго запаха не жаловала; он после обеда уходил в лакей-скую, отворял форточку и окруженный двадцатью и более ла-кеями, почтительно стоявшими пред ним, выкуривал трубку. Супруга его, урожденная княжна Щербатова, дочь нашего историографа, никогда не приезжала без шифра. Все гости подчинялись тому-же порядку, и горе тому, который вздумал-бы оный нарушить. Перенимая все, перенял я и это: всякое утро приезжал я к матери моей во всей форме, от нея ездил к ма-тери моего начальника. Мать моя, видя ежедневную мою покор-ность и безропотное повиновение, смягчалась и уже при отъезде дневном говорила: "ты завтра будешь-ли, мой друг?" Когда я привез эту весть моим товарищам, они бросились мне на шею, целовали, радовались не менее моего. "Оборони Боже, говорили они, несть на себе гнев родительский; какого тут счастия ожидать?"

Все московские аристократы обедали тогда в 2 часа и ни-кого к обеду не поджидали; "каждый, говорили, должен знать час, в который хозяева обедают, опаздывать неприлично и невежливо". Обеды роскошествовали числом блюд; за стулом почти каждаго собеседника стоял лакей в ливрее. Немудрено: тогда дворовых считалось в доме до ста и до двух сот человек. Говорили, что во время погребения графа Петра Борисо-

вича Шереметева, все дворовые, в числе более пятисот человек, шли за гробом в траурных кафтанах и заключали церемониал погребения. При столе заправлял всем столовый дворецкий, причесанный, напудренный, в шелковых чулках, башмаках с пряжками и золотым широким галуном по кам-золу; кушанье разносили официанты, тоже напудренные, в тонких бумажных чулках, башмаках и с узеньким по кам-золу золотым галуном. Должно было удивляться порядку, тишине и точности, с которыми отправлялась служба за столом. Все это в уменьшительной степени соблюдалось и в домах дворянских средняго состояния. Тянуться за богатыми было всегда болячкой людей менее богатых. На бал собирались, в благородное собрание, в 7 часов, а в партикулярных домах в 6, и оставались до 2, 3, а у Волынскаго до утра. В сапогах танцовать не позволялось, почиталось неуважением к дамам. Бал открывался минуэтом: особенно в чести был mИnuet Ю lа Rеinе; потом торжественно выступал длинный польский, в первых парах магнаты, а за ними следовала пу-блика. Танцовали иногда и круглый польский, потом начинались англезы, среди которых примешивалась хлопушка, потом ка-дрили с вальсом, и особенно трудный своими прыжками французский кадриль, отличавшийся своими contre-tems en avant, contre-tems en arriХre, pas de pigeon, и пр. Бал заключался шумным а lа Grеcque, или гросс-фатером, введенным, как утверждали, пленным шведским вице-адмиралом графом Вахтмейстером.

По окончании широкой веселой масляницы, всех маскерадов, публичных и партикулярных, безпрерывных катаний по улицам, после завтраков dИjeuners dansants Волынскаго, обедов, ужинов, где первое место занимали разнородные блины, получил я, на первой неделе Великаго поста, повеление возвра-титься в Ревель, но чрез Петербург, где должен был ис-полнить некоторыя поручения моего начальника.

Думать было нечего; как ни жалко разставаться с Москвою, а ехать должно.