Как будто в знак памяти, новые мои знакомые, родственники моего начальника, особенно Нестеровы, снабдили меня разными вещами: скромный мой ревельский чемоданчик заменен был
другим и мог уже дорогой служить мне тюфяком. И с ка-кою деликатностию все сделано было! Я не прежде узнал о своем богатстве, как по возвращении в Ревель.
Добрые, безценные люди! Вас уже давно нет на свете. Заросла, забыта хладная могила ваша; но есть еще сердце бла-городное, которое с горячностию вспоминает об вас, о ласках ваших, которые он вполне ценит и чувствовать умеет, и некогда, по окончании земнаго бытия, там, как на этих страницах, о вас свидетельствовать будет!
Последний вечер в Москве провел я у матери моей но ея приглашению. Никогда не была она ко мне так милости-ва, ласкова, даже предупредительна, как в этот вечер. Тем тяжелее для меня была разлука. В полночь, подошел я к ней проститься: "а сядь-же, сказала она мне, потом встанем и помолимся, чтобы Бог дал тебе счастливый путь''. Настала минута разлуки: "прощай, мой друг", продолжала она, и слеза навернулась на глазах ея; у меня катились оне невольно. "Может быть это последнее свидание, сказала она, кто знает? Обещай мне, как ни была-бы тяжела судьба твоя, переносить все с твердостию и содержать в памяти, что Богу Сердцеведцу все известно; мысль эта не допустит тебя ни до чего низкаго и возвысит дух твой. Я обещался свято испол-нить ея приказание. Она прижала меня к груди своей. " Прощай" сказала она, слабеющим голосом, и я едва поддержать ее мог: она упала в обморок. Пришедшия на голос мой женщины положили ее на канапе и просили меня скорее уехать, чтобы эта сцена не повторилась. Я поцеловал с горячностию руку ма-тери моей и поспешно сел в повозку, которую мать моя мне подарила.
Почувствовала-ли она, что мы разстались навсегда? Она была так молода, ей минуло 38 лет, а мне 19 лет. "Бог один руководит происшествиями в жизни", говорила она, а я при-бавляю: "пути Его неисповедимы"
Проехав заставу, простился я мысленно с Москвою, тоже не зная, что этой пышной, богатой, гостеприимной и патриархаль-ной Москвы я уже не увижу. В минуту тяжелой разлуки, человек утешается мыслию: увидимся! и утирает навернувшуюся слезу. Что было-бы, если-бы книга судеб отверста лежала пред
ним, и он прочел-бы, что все то, что ты видел, чем восхи-щался, что полюбил, ты более не увидишь. Благодарю Десницу, скрывающую от меня будущее! Теперь страдаю однажды; тогда страдал-бы мыслию несколько раз. Мир этот, по законам Предвечнаго, отжил безвозвратно... Жаль его -- кому? мне, и не без причины. Почти все те, с которыми начал жизнь, учился, служил, все лежат в сырой земле. Все связи, кроме родственных, связи любви, дружбы, товарищества, благодарности, все разъединены холодной рукой смерти; осталось одно скорбное воспоминание в осиротевшем сердце. Но кто верит в Про-видение душой сильной, умом светлым, тот легко убедится, что невидимая Десница все ведет к лучшему, тайными, иногда и жестокими для нас, путями.
IV.
Я думал пробыть в С.-Петербурге не более трех дней, но адмирал прислал мне отпуск и с тем вместе насколько коммисий. Я развез данныя мне в Москве рекомендательныя письма родственникам и другим особам. Прием был холодно-ласковый, и я не нашел здесь того приветливаго гостеприимства, того радушия, которыми отличалась Москва. Не менее того этим рекомендательным письмам обязан я был тем, что два раза видел Великую Екатерину. В первый раз, при большом входе в церковь.
Она шла медленно, поступь ея была непринужденная, осанка величественная, главу ея украшала маленькая бриллиантовая ко-рона. Улыбаясь, кланялась она на обе стороны, и улыбка ея выра-жала милость, соединенную с величием. Все придворные, шедшие впереди и за нею, казалось, вылиты были из золота, а дамы осыпаны бриллиантами. Во время шествия ея, дыхание мое оста-новилось, все существо мое, казалось, перешло в глаза. Она прошла, а я все еще стоял неподвижно на одном месте. Му-дрено-ли, думал я, что императрицу принимают за Бога земнаго? Юпитер во дворце своем, на Олимпе, едва-ли мог окружен быть таким великолепием и едва-ли внушал более благоговейнаго внимания. При виде ея, мысль об осчастливленной и прославленной ею России пробуждала какое-то чувство гор-дости быть русским и служить ей.