Умершего человека не разрешается ни хоронить, ни сжигать в городе. Кости мертвого не должны быть вырыты. Фрагм. XII таблиц, стр. 753.]}. А поелику сии вещи издревле язычниками и православными в благочестие приняты и свято почитаемы были чрез множество веков, того ради нарушение оных и похищение почиталось за святотатство {Sepulchris, inquit Heinectius, et eam legem additam reperimus, ut si qui ibi furtum fecissot, porindo obligalus sit, ac si sacrilegium commisisset. Смотри Гейнекций Antiq. lloinun. ad inst. lib. 2. tit. 1. p. 428.
Sacrilegium vero aequiparatur parricidio ex legibus XII tab. Sacrum sacrove commendatum, qui clepserit (clam sustulerit) rapseritque parricida esto. Frag XII tab. p. 753. [Мы находим, говорит Гейнекций, и применении к могилам того закона, в силу которого укравший из могил так же отвечает по этому закону, как и совершивший святотатство. См. Гейнекций, Римские древности. Руководство. Книга 2, гл. 1, стр. 428. Святотатство по закону XII таблиц приравнивается к отцеубийству. Если кто украл (утаил) святое или вверенное святому, подвергается тому же наказанию, как и совершивший отцеубийство. Фрагм. XII таблиц, стр. 753.]} и по Кормчей книги правилам такое дерзновение жестоко и различно наказуется {Иже мертвые во гробех совлачит, да продастся. Кормч. книга, глава 28, лист 376.
Гробных татей како судити и мучити, гл. 28, лист 357. Аще же телеса мертвых или кости подвизающе или превращающе убозии суще, конечно, мучими будут. Аще же честный и богатый, расхитится имение их и сквозь град поруганы бывше в заточение послются.
Гробный тать и во дни пасхи в темнице затворяется. Лист 354.
Гробный тать десять лет запрещение да примет: два лета да плачется, три да послушает божественных писаний, четыре да припадает и едино лето да стоит с верными без общения и потом да причастится божественных таин. Лист 243, прав. 63 и лист 269, прав. 7.}.
Из приводимых мною здесь многоразличных древности и потомства примеров, служащих к утверждению благочестия, следует оное наиважнейшее в житии человеческом нравоучительное начало, по которому только единому род человеческий может управлять сном поведения и соблюсти оных благопристойность. Сие начало собственно называется чувствованием должности своея в человечестве; оно состоит в уважении общих правил, нужных для поведения, приличного каждому. Средства к достижению, совершаемые по сим правилам благопристойности, суть учение, воспитание, пример и благочестие. Без сего повсеместно и свито наблюдаемого уважения к общим правилам в поведениях не может быть ни одни человек в обществе, на которого бы поступки много можно надеяться. Чувствование своей должности в человечестве и уважение принятых для поведения правил в обществе составляет самое существенное различие между человеком, держащимся правил и честности, и человеком ветреным, неосновательным и неустроенным во всех путех своих. Один из таких, наблюдая восприятые им основания жизни, поступает твердо и постоянно во всех случаях, наблюдая согласную с благоразумием пристойность поведений во всю свою жизнь. Другой, напротив, ведет себя различно и случайно и стремится без разбору, к чему лишь только его своенравно, склонность и корыстолюбие повлечет. Без такого чувствования снося должности в человечестве, ежели и последнейший не может сохраниться долг учтивости, которую столь удобно всякому соблюсти можно и которую нарушать редко иному важная случается причина, то как без такого чувствования когда кто и без помышления о том сохранить может правила честности, правды, целомудрия и верности, которые столь трудны в соблюдении и которых к нарушению столь многие случаются в житии побуждения? Трудно предписать для поведений роду человеческому общие правила нравоучительные и труднее еще исполнять оные, однако и на последнем соблюдении оных основано самое бытие общества человеческого, которое в противном случае обратилось бы в ничто, если бы род человеческий вообще не был напитан чувствованием надобности толь важных для поведения правил общих. Сие благоговейное чувствование своея должности еще больше убеждает наше в том мнение, влиянное сперва от природы и подтвержденное напоследок разсуждением философским, что такие и толь важные правила нравоучения суть повеления и закон всевышнего, который за исполнение оных всегда готов наградить обильно повинующихся и наказать не брегущнх о своей должности в человечестве, и что такое мнение или понятие о правилах поведении общих влиянно смертным от природы, тому свидетельством неоспоримым ость приводимое здесь римлян языческое многобожие, происшедшее единственно от благоприменения и уподобления своих страстей к существам, воображаемым ими высшим человеческого. Римляне в невежестве и затмении своего языческого суеверия часто имели столь нелепые понятия о своих богах и приписывали оным такие страсти, которые по нынешнему просвещеннейшему рассуждению не делают чести природе и человеческой, чрез что они изображали предосудительное человечеству существо. Однако, с другой стороны, они и по своему суеверию доходили до таких существ и приписывали оным такие качества, которые восхищали их к удивлению и казались человечеству подобием совершенств божиих. Юпитер в их воображении был отмститель во гнев[е] зло творящим, податель истинный и судия превысший всех, и потому обидемый призывал его свидетелем в претерпеваемых неправдах с таким притом упованием, что и он будет судить обидящих с негодованием, какое и последнего от человек воспламенить могло бы к отмщению за неправду; самый злодей и преступник правил истины чувствовал себя достойным всякого отмщения по осуждении) всего рода человеческого; природный страх его внутренно убеждал о подобных на него негодованиях оного существа, от которого совесть его укрыться и власти его противиться не могла. Сии натуральные надежды и боязни чувствования родили у римлян многобожие, и их боги, взятые из уподобления к ним своих страстей, почитались всенародно защитниками человечества, наградителями добродетели и отмстителями неправды. Отсюда может видеть всяк, что и языческое римлян суеверие в самом своем начале подавало святость наблюдаемым в обществе правилам нравоучения еще и прежде, нежели оные рассуждение философское и истинное благочестие подтвердило; и что иное, как не страх смерти и вообразительное применение к состоянию мертвых, у римлян было произведением богов преисподних, защитников телес мертвых. Понятие оного страшного и бесконечного сетования, какое натурально воображение наше приписывает мертвецам, происходило равномерно и у римлян оттого, что они живые к учинившейся над мертвыми премене присовокупляли свое внутреннее чувствование оныя перемены. Они входили воображением живые в мертвых состояние и влагали, ежели можно так сказать, свои души в их неодушевленные тела и оттуда заключали, каковым бы их в таком случае надлежало быть страстотерпениям. От сего самого в воображении применении нашего натурального к мертвым, по неоспоримому доказательству великого философа {Господина Смита, глава 1, О симпатии
12.}, рождается и то, что приближение нашего разрушения всегда представляется нам столь уносным и что воображение тех обстоятельств, которые по смерти, без сумнения, никакого чувствования нашему телу печального причинить не могут, делает нас столько бедственными в живых. И так отсюда произошло одно наиважнейшее не токмо для римлян, но и для всего рода человеческого начало, ужас смерти, великий яд, как утверждает тот же философ, человеку во счастии, но великий и воздержатель рода человеческого от неправды, который когда постигает и умерщвляет единого, храпит чрез то и соблюдает страхом целое общество.
Теперь мне более не остается говорить о православном благочестии, подающем толь сильные побуждения к совершению добродетели и хранящем христианина толь убедительными воспящениями от пороков, что правилам благочестия, коль бы они ни общи и ни ограниченны были, кроме не чувствующего благопристойности, едва кто вправду и подумает противиться; и ежели примеры добродетельных и православии мужей не нужны, ежели честность души, непорочность нравов и наблюдение истины в житии православному не надобны, когда такие добродетели и язычнику были услаждением, то с какими глазами будут взирать отцы, когда их сыновей за развращенное житие повлечет правосудие гражданское на самую бесчестнейшую смерть, каково тогда будет матерям смотреть на развратную жизнь своих дочерей, и муж какое тогда поведет житие с предавшеюся слабостям всем супругою! Такому нечестию не токмо в православии, но ниже в самом язычничестве не попущает водворяться природа человеческая...
ПРИМЕЧАНИЯ
Напечатано впервые в типографии Московского университета в 1772 году; откуда и воспроизводится в настоящем издании в сокращенном виде (опущены традиционные хвалебные вступление и заключение). Перепечатано в сборнике "Речи, произнесенные в торжественных собраниях императорского Московского университета русскими профессорами оного" (М. 1819, ч. I, стр. 282--319).