-- Наше духовенство слишкомъ невѣжественно, чтобы съумѣть прочитать и понять то, что я пишу и печатаю!..-- И "національный геній" обновленной Турціи немедленно разъяснилъ мое недоумѣнье. Поэтическій и вообще литературный турецкій языкъ настолько далекъ отъ обыкновеннаго, разговорнаго языка, что къ нему нужно спеціально привыкать для его усвоенія и пониманія. Всѣ абстрактныя понятія заимствованы въ немъ изъ арабскаго, а персидскій языкъ служитъ для выраженій чисто поэтическихъ и описательныхъ, когда въ турецкомъ не хватаетъ подходящихъ словъ. Такимъ образомъ и самъ Шахабеддинъ, и его друзья пишутъ для немногихъ избранныхъ -- "верхнихъ 500 человѣкъ!", по его же собственному опредѣленію.

-- Мы слишкомъ ушли впередъ отъ прочей массы,-- закончилъ Шахабеддинъ,-- чтобы эти люди могли намъ въ чемъ-нибудь помѣшать. Помимо того, мы сами по себѣ, они тоже... Мы живемъ своей собственной, интеллектуальной, недоступной для нихъ жизнью. Мы -- авангардъ, они -- армія, грядущая гдѣ-то позади въ грязи и темнотѣ...

-- Но что же, собственно, дѣлается вами, какъ представителями столь необходимой для Турціи интеллектуальной силы,-- спросилъ его я,-- если вы и по языку, и по идеямъ, и по традиціямъ совершенно чужды вашему народу?

Шахабеддинъ посмотрѣлъ на меня съ нескрываемымъ изумленіемъ.

-- Для народа? Да развѣ мы должны себя унизить до него?..

Постепенно разговоръ сдѣлался общимъ. Изъ всѣхъ высказанныхъ по поводу поднятаго вопроса мнѣній особенно характернымъ мнѣ показалось мнѣніе самого хозяина. Онъ находитъ, что современное положеніе Турціи ничего ненормальнаго собой не представляетъ. Нынѣшніе правители -- всѣ люди въ высшей степени свободомыслящіе, нѣкоторые даже атеисты; но для народа, для черной и некультурной массы они должны показывать себя совсѣмъ съ другой стороны. Напримѣръ, на дняхъ еще, они запретили печатаніе сдѣланнаго Джеветъ-беемъ перевода съ французскаго научной исторіи ислама, дабы не раздражать патріотизмъ и религіозныя чувства низшаго духовенства изображеніемъ Магомета и первыхъ халифовъ въ видѣ обыкновенныхъ историческихъ лицъ. "И я согласился съ доводами цензурной комиссіи, гдѣ сидятъ, между прочимъ, мои лучшіе друзья,-- заявилъ Джеветъ-бей въ видѣ послѣдняго аргумента.-- Нельзя иначе: наше суевѣріе, наше невѣжество, всѣ отрицательныя стороны нашей народной и политической жизни складывались вѣками. Вѣками же онѣ должны теперь разрушаться... Мы свое дѣло сдѣлали, дали первый, необходимый толчокъ, который вывелъ Турцію изъ ея прежняго гипнотическаго состоянія. Дальнѣйшее -- вопросъ завтрашняго дня. А мы хотимъ жить не только завтра, но и сегодня... сейчасъ!

Шахабеддинъ-бей скоро ушелъ, такъ какъ у него было спѣшное дѣло. "Начинающіе" юноши послѣдовали за нимъ. Изъ другихъ гостей остались только адвокатъ, его молчаливый пріятель и одинъ разслабленный, еле цѣдящій слова сквозь зубы молодой человѣкъ, крайне разочарованнаго вида -- типъ Чайльдъ Гарольда въ фескѣ. Его мнѣ представили, какъ перваго въ Турціи стилиста.

-- Форма -- все!.. Содержаніе не важно...-- цѣдилъ тягучимъ голосомъ молодой стилистъ.-- Мы одиноки. Но намъ толпы и не нужно!..

По его предложенію всѣ присутствующіе, за исключеніемъ меня и мецената, занялись сочиненіемъ четверостишій, въ которыя обязательно должна была войти какая-нибудь фраза, прочитанная наугадъ изъ Энциклопедическаго Словаря. Лакей въ европейскомъ сюртукѣ, но въ "бабушахъ" (цвѣтныхъ туфляхъ безъ задковъ) на босую ногу, разносилъ въ крохотныхъ чашечкахъ дымящійся кофе. "Cher maître!" -- слышалось поминутно изъ-за стола, гдѣ три красныя фески низко наклонились надъ листками почтовой бумаги. Наибольшій успѣхъ выпалъ на долю хозяина.-- "Сегодня вы превзошли самого себя, дорогой учитель!" -- воскликнулъ адвокатъ. Мы начали прощаться.

-----