-- Да здѣсь ничего и не было,-- отвѣчала мать, успокоивая его.-- Право, ничего, милый Бэрнеби. Посмотри хорошенько! Ты видишь, здѣсь никого нѣтъ, кромѣ меня и тебя.
Онъ со страхомъ посмотрѣлъ на нее и, успоколсь немного, захохоталъ дико.,
-- Посмотримъ,-- сказалъ онъ, задумываясь.-- Мы ли это говорили? Были ли это ты, да я? Гдѣ мы были?
-- Нигдѣ; мы сидѣли здѣсь.
-- Ахъ, да, только Гогъ и я,-- сказалъ Бэрнеби:-- вотъ что. Гогъ изъ "Майскаго-Дерева", да я, знаешь, да Грейфъ -- лежали въ лѣсу, подъ деревьями у дороги, съ потайнымъ фонаремъ, когда пришла ночь; у насъ была собака на веревкѣ, чтобъ тотчасъ спустить ее, когда тотъ человѣкъ пройдетъ мимо.
-- Какой человѣкъ?
-- Разбойникъ; тотъ, на котораго глазѣли звѣзды. Мы ужъ нѣсколько ночей подстерегали его въ потъмахъ и ужъ непремѣнно поймаемъ его. Я узнаю его изъ тысячи человѣкъ. Смотри сюда, матушка! Вотъ каковъ онъ собой. Смотри!
Онъ обвилъ себѣ около головы платокъ, надвинулъ шляпу на лобъ, закутался въ сюртукъ и всталъ, до того похожій на подлинникъ, къ которому хотѣлъ поддѣлаться, что темная фигура, выглядывавшая за нимъ изъ каморки, могла быть почтена за тѣнь его.
-- Ха, ха, ха! Ужъ мы поймаемъ его!-- воскликнулъ онъ, скидывая съ себя такъ же скоро шляпу и платокъ, какъ скоро надѣлъ ихъ.-- Увидишь его, матушка, связаннаго по рукамъ и по ногамъ; увидишь, какъ потащутъ его въ Лондонъ на сѣдельной подпругѣ; услышишь, что онъ на тайбернскомъ деревѣ, если намъ посчастливится. Такъ говоритъ Гогъ. Но ты опять блѣднѣешь, опять дрожишь! Зачѣмъ ты смотришь такъ въ дверь кладовой?
-- Ничего,-- отвѣчала она.-- Я не такъ здорова. Поди, лягъ въ постель, милый Бэрнеби; оставь меня въ покоѣ.