-- Я скажу тебѣ почему,-- отвѣчалъ онъ.-- Я видалъ, хоть и не говорилъ тебѣ ничего,-- но видалъ, что ты всегда очень печальна въ этотъ день вечеромъ. Я видалъ тебя плачущею, когда мы съ Грейфомъ были очень веселы, и испуганною безъ всякой причины; пожималъ тебѣ руку, и чувствовалъ, что она была холодна, точно какъ теперь. Разъ, матушка... тоже въ день моего рожденія... я и Грейфъ начали размышлять объ этомъ, отправившись спать и ночью, когда пробилъ часъ, мы сошли внизъ и подошли къ двери твоей комнаты, чтобъ узнать здорова ли ты. Ты стояла на колѣняхъ... Я опять забылъ, что ты говорила тогда... Грейфъ, что она тогда говорила?
-- Я дьяволъ!-- поспѣшно вскричалъ воронъ.
-- Врешь,-- сказалъ Бэрнеби.-- Ты что-то говорила въ молитвѣ, и когда встала и начала прохаживаться по комнатѣ, то была такъ же блѣдна, какъ теперь и какъ бываешь всегда въ день моего рожденія. Видишь, я понялъ это, хоть и глупъ. Вотъ почему и говорю теперь, что ты ошибаешься: сегодня долженъ быть день моего рожденія... Грейфъ, вѣдь нынче день моего рожденія?
Воронъ запѣлъ пѣтухомъ такъ продолжительно, какъ, могъ бы запѣть только пѣтухъ, одаренный разумомъ, чтобъ провозгласить наступленіе должайшаго дня. Какъ будто въ самомъ дѣлѣ понявъ слова Бэрнеби и придумывая, какъ поздравить его, воронъ почелъ приличнѣе всего сказать: "Очень много разъ говорю не быть мертвымъ!" хлопая при этомъ весьма патетически крыльями.
Мать не отвѣчала на слова сына и старалась обратить его вниманіе на другой предметъ, что, какъ знала изъ опыта, было очень легко. Послѣ ужина, Бэрнеби, несмотря на просьбы матери, легъ на циновкѣ передъ каминомъ; Грейфъ качался на одной ногѣ и то дремалъ въ пріятной теплотѣ то, казалось, старался вспомнить какую-то рѣчь, которую заучивалъ днемъ.
Наступило продолжительное, глубокое безмолвіе, только изрѣдка прерываемое Бэрнеби, который все еще пристально смотрѣлъ въ огонь и ворочался на своей постели, то Грейфомъ, который, стараясь припомнить что-то, время отъ времени вскрикивалъ глухимъ голосомъ: "Полли, поставь чайн..." и, забывъ остальное, умолкалъ и продолжалъ дремать.
Прошло довольно времени; Бэрнеби начиналъ уже дышать сильнѣе, правильнѣе и закрылъ глаза. Но тутъ опять крикъ безпокойнаго ворона: "Полли, поставь чайн..." пробуждалъ его.
Наконецъ, Бэрнеби заснулъ глубокимъ сномъ, и воронъ, опустивъ голову на вздувшуюся грудь свою, болѣе и болѣе закрывалъ блестящіе глаза свои, и казалось, тоже расположился спать. Кое-когда бормоталъ онъ еще гробовымъ голосомъ: "Полли, поставь чайн..." но очень невнятно и скорѣе, какъ пьяный человѣкъ! нежели какъ размышляющій воронъ.
Вдова, едва смѣя дышать, встала съ своего мѣста. Разбойникъ тихонько выбрался изъ кладовой и задулъ свѣчу.
-- "...никъ на огонь" вскричалъ Греііфъ, вдругъ вспомнивъ окончаніе фразы, чрезвычайно громкимъ голосомъ: -- "никъ на огонь. Ура! Полли, поставь чай...никъ на огонь, мы всѣ пьемъ чай. Полли, поставь чайникъ на огонь, мы всѣ пьемъ чай. Ура, ура, ура! Я дьяволъ, дьяволъ, чайникъ на огонь! Скорѣе. Говори никогда не быть мертвымъ бау, вау, вау, я дьяволъ; чайникъ на огонь; я... Полли, поставь чайникъ на огонь, мы всѣ пьемъ чай..."