При первомъ взглядѣ на это явленіе (Долли не привыкла, къ такому положенію, научась, напротивъ, изъ примѣра матери избѣгать его), мистриссъ Уарденъ объявита, что, по ея мнѣнію, никогда не было такой несчастной женщины, какъ она; что жизнь ея безпрерывное испытаніе; что, какъ скоро она сдѣлается немного способною повеселиться или быть здоровою, кто-нибудь изъ окружающихъ ужъ навѣрное окатитъ ее холодной водой; что она должна уже нести казнь за сегодняшній веселый день, а между тѣмъ Богу извѣстно, какъ мало у нея такихъ дней въ жизни. Меггсъ поддакивала всѣмъ этимъ изліяніямъ сердца мистриссъ Уарденъ. Бѣдной же Долли отъ такихъ лекарствъ нисколько не становилось лучше. Когда же обнаружилось, что она дѣйствительно нездорова, мистриссъ Уарденъ и Меггсъ, движимыя состраданіемъ, принялись, наконецъ, за нею ухаживать.
Но и тутъ добродушіе закутывалось въ нарядъ ихъ обыкновенной политики, и хотя въ обморокѣ была Долли, но простодушному человѣку показалось бы, что страдаетъ не она, а мистриссъ Уарденъ. Какъ скоро Долли стала немного оправляться и приходить въ ту степень болѣзненности, когда педантки находятъ опять полезнымъ употреблять укоризны и выговоры, мать, со слезами на глазахъ, представляла ей, что если сегодня пугали и стращали ее, то должно вспомнить, что это общая участь человѣчества, и преимущественно женской его половины, которая во всю жизнь не должна ожидать ничего лучшаго и обязана приготовляться къ терпѣнію, покоряться судьбѣ. Мистриссъ Уарденъ просила дочь вспомнить, что, по всей вѣроятности, она скоро будетъ принуждена сдѣлать насиліе своимъ чувствамъ и выйти замужъ; что супружество, какъ она могла видѣть каждый день (и точно, она видѣла это), требуетъ большаго мужества и терпѣнія. Живыми красками изображала, она, какъ, безъ глубокаго сознанія долга, которое одно еще поддерживало ее въ странствіи по юдоли плача, она сама давно уже лежала бы въ землѣ, и потомъ желала знать, что сталось бы въ такомъ случаѣ съ блуждающимъ во мракѣ духомъ (слесаря), котораго истинною зѣницею ока, свѣтомъ и путеводною звѣздою въ жизни, такъ сказать, была никто иной какъ она.
Миссъ Меггсъ также произнесла нѣсколько словъ въ томъ же духѣ. Она говорила, что Долли, дѣйствительно, должна взять себѣ въ образецъ свою благородную мать, которая,-- какъ она всегда говорила и говорить будетъ, хоть-бы сейчасъ за это ее повѣсили, четвертовали и выпотрошили,-- самая нѣжная, любящая, миролюбивая и терпѣливая жена, какую когда-либо считала она возможною; что одно исчисленіе ея добродѣтелей произвело такую благодѣтельную перемѣну въ ея собственной свояченицѣ, что эта свояченица и мужъ ея, жившіе прежде какъ кошка съ собакой и переговаривавшіеся обыкновенно при посредствѣ подсвѣчниковъ, горшечныхъ крышекъ, утюговъ и тому подобныхъ летучихъ вѣстниковъ гнѣва, теперь составляли самую благополучную и милую чету, въ чемъ всякій можетъ убѣдиться ежедневно на дворѣ "Золотого Льва", въ нумерѣ двадцать-седьмомъ, вторая дверь съ правой руки. Разсмотрѣвъ потомъ самое себя, какъ относительно безцѣнный, но нѣкоторымъ образомъ годный сосудъ, она попросила Долли помыслить, что вышереченная, драгоцѣнная, единственная матушка ея, слабая сложеніемъ и раздражительнаго темперамента, безпрерывно подвержена домашнимъ безпокойствамъ, въ сравненіи съ которыми воры и разбойники -- совершенная дрянь; но что она все-таки не приходила никогда въ отчаяніе, или гнѣвъ, никогда не сдавалась, но всегда поддерживала свое достоинство и побѣдоносно выходила изъ битвы. Когда Меггсъ кончила свое соло, хозяйка присоединилась къ ней, и обѣ онѣ исполнили дуэтъ, содержаніемъ котораго было то, что мистриссъ Уарденъ -- угнетенная добродѣтель, а мистеръ Уарденъ, какъ представитель мужескаго рода въ домѣ -- существо, исполненное злобныхъ и грубыхъ привычекъ, совершенно нечувствительное къ благодати, снизшедшей на него въ образѣ жены его... Наконецъ, приходъ слесаря прервалъ разглагольствія двухъ утѣшительницъ.
Но величайшею радостью Меггсъ было то, что она не только узнала обо всемъ случившемся, но могла еще имѣть неоцѣненное удовольствіе передать все слышанное мистеру Тэппертейту, къ увеличенію его мученій и ревности, потому что этого джентльмена пригласили, по случаю нездоровья миссъ Долли, поужинать въ мастерской, куда Меггсъ собственноручно благоволила принести ему кушанье.
-- О, Симмунъ, Симмунъ,-- сказала добродѣтельная дѣвица:-- чего не было сегодня! О, Боже, помоги мнѣ! О, Симмунъ!
Мистеръ Тэппертейтъ былъ не слишкомъ въ духѣ и особенно не терпѣлъ Меггсъ, когда она клала руку на сердце и силилась вздохнуть, потому что тогда необыкновенно рѣзко выставлялись недостатки контуровъ ея тѣла; онъ бросилъ въ нее самымъ высокомѣрнымъ взглядомъ и не удостоилъ ни золотникомъ любопытства.
-- Такихъ вещей я никогда не слыхивала, да никто никогда же могъ слышать,-- продолжала Меггсъ.-- Что за мысль заниматься ею? И что такое находятъ въ ней люди, чтобъ стоило вниманія... Вотъ что мнѣ особенно забавно. Ха, ха, ха!
Мистеръ Тэппертейтъ, видя, что тутъ замѣшана дама, гордо попросилъ свою прелестную пріятельницу говорить яснѣе и сказать ему, кого разумѣла она подъ своимъ "ею".
-- Ну, эту Долли,-- сказала Меггсъ, сдѣлавъ удареніе на имени.-- Клянусь честью, молодой Джозефъ Уиллитъ молодецъ и достоинъ получить ея руку, право!
-- Женщина!-- вскричалъ мистеръ Тэппертейтъ, соскочивъ съ верстака, на которомъ сидѣлъ.-- Берегись!