-- Видите ли вы мою собаку?..-- сказалъ вдругъ Гогъ.
-- Славное животное, и, конечно, очень вѣрное,-- отвѣчалъ Честеръ, разсматривая собаку въ лорнетъ.
-- Такая собака, какъ эта, и такой точно породы, была единственное живое существо, кромѣ меня, которое выло въ тотъ день,-- сказалъ Гогъ.-- Въ числѣ двухъ тысячъ человѣкъ, а можетъ быть и болѣе, собравшихся туда, чтобъ посмотрѣть, какъ станутъ вѣшать бѣдную женщину, только собака и я жалѣли и горевали о ней... Люди радовались, видя страданія несчастной, а собака, которая часто голодала съ нею, выла и стонала,-- ей было жаль бѣдняжки!
-- Да, она поступила совершенно по-собачьи,-- замѣтилъ Честеръ равнодушно.
Гогъ не отвѣчалъ ни слова, но свистнулъ своей собакѣ, которая, въ ту же минуту подбѣжавъ, стала ласкаться къ нему; погладивъ ее, онъ пожелалъ своему патрону доброй ночи.
-- Прощай!-- сказалъ Честеръ.-- Помни, что со мною тебѣ нечего бояться, и что ты всегда найдешь во мнѣ друга и покровителя, на скромность котораго можешь положиться. Но повторяю, будь остороженъ и не забывай, какой опасности ты подвергнулъ бы себя, если бъ имѣлъ дѣло съ кѣмъ-нибудь другимъ. Прощай! Да сохранитъ тебя Богъ!
Гогъ такъ былъ встревоженъ смысломъ этихъ словъ, что вышелъ съ чрезвычайно озабоченнымъ видомъ, поклонившись пренизко своему страшному патрону, который, посматривая на него, лукаво улыбался.
-- А все-таки,-- сказалъ Честеръ, понюхавъ табаку: -- мнѣ очень досадно, что они повѣсили эту женщину. У этого негодяя такіе прекрасные глаза, и я увѣренъ, мать его была очень недурна собою. Но она, вѣрно, была груба, неопрятна, съ краснымъ носомъ и съ огромными ногами,-- вѣрно такъ! Слѣдовательно, все къ лучшему!
Утѣшатъ этой мыслію, надѣлъ онъ свой фракъ, взглянулъ еще разъ въ зеркало и кликнулъ своего камердинера, который явился съ двумя носильщиками.
-- Пфай! Какой запахъ оставилъ послѣ себя этотъ мерзавецъ... Здѣсь воняетъ конюшней!.. Возьми одеколону и опрыскай то мѣсто, гдѣ стоялъ онъ!.. Подай мнѣ духовъ,-- я задыхаюсь...