-- Любезный мой, даю тебѣ мое обѣщаніе, мое слово и подпись (потому что у меня словесное обязательство столько жь важно, какъ и письменное) въ томъ, что я тебя не выдамъ, пока ты будешь этого стоить. Успокойся же и не опасайся, пожалуйста. Передъ тѣмъ, кто такъ вполнѣ, какъ ты, предается въ мои руки, я считаю себя нѣсколько обязаннымъ. Въ такихъ случаяхъ больше, нежели могу тебѣ сказать, я наклоненъ къ состраданію и снисходительности. Считай меня своимъ покровителемъ и будь увѣренъ, что ты, за свое маленькое безразсудство, пока мы останемся пріятелями, можешь быть такъ покоенъ, какъ любой человѣкъ въ мірѣ. Налей себѣ еще стаканъ для подкрѣпленія на дорогу; мнѣ, право, совѣстно, когда подумаю, какъ тебѣ далеко идти. Желаю тебѣ доброй ночи.
-- Они дома воображаютъ,-- сказалъ Гогъ, вытянувъ вино:-- что я сплю крѣпкимъ сномъ въ конюшнѣ. Ха, ха, ха! Конюшня-то заперта, да лошади нѣтъ.
-- Ты настоящій весельчакъ,-- отвѣчалъ его доброжелатель:-- и я больше всего люблю тебя за веселость. Доброй ночи! Будь какъ можно осторожнѣе, пожалуйста!
Замѣчательно, что въ продолженіе всего этого разговора, оба они старались взглядывать другъ на друга украдкою и ни разу не посмотрѣли прямо въ лицо другъ другу. Когда Гогъ уходилъ, они обмѣнялись короткимъ и торопливымъ взглядомъ, потомъ отвели глаза и разстались. Гогъ медленно и тихо притворилъ за собою двойныя двери; мистеръ Честеръ продолжалъ сидѣть въ своихъ креслахъ и пристально смотрѣлъ въ каминъ.
-- Посмотримъ!-- произнесъ онъ послѣ долгаго раздумья, глубоко вздохнувъ и безпокойно перемѣнивъ положеніе, какъ будто выпуская посторонній предметъ изъ головы и снова возвращаясь къ тому, который занималъ его цѣлый день.-- Заговоръ образуется; я пустилъ бомбу, и она долетитъ въ сорокъ восемь часовъ; кажется, это ужасно испугаетъ добрыхъ людей. Увидимъ!
Онъ легъ въ постель, долго не могъ заснуть и потомъ вскочилъ испуганный; ему показалось, что Гогъ стоитъ за наружною дверью и проситъ отворить совершенно чужимъ голосомъ. Обманъ чувствъ былъ таковъ и такъ наполнилъ его тѣмъ смутнымъ ужасомъ, который сопровождаетъ ночью подобныя видѣнія, что онъ взялъ свою шпагу, отворилъ дверь и на лѣстницѣ посмотрѣлъ на то мѣсто, гдѣ спалъ Гогъ. Онъ даже кликнулъ его по имени. Но все было мрачно, и тихо; онъ снова улегся въ постель, и еще съ часъ безпокойно ворочался съ боку на бокъ, прежде, нежели удалось ему опять заснуть.
XXIX.
Мыслями свѣтскихъ людей управляетъ всегда законъ моральнаго тяготѣнія, который, подобно физическому, влечетъ ихъ къ землѣ. Сіяющая роскошь дня и тихія прелести звѣздной ночи напрасно говорятъ ихъ сердцу. Ни солнце, ни мѣсяцъ, ни звѣзды не имѣютъ божественныхъ письменъ для ихъ ока. Они похожи на тѣхъ ученыхъ, которые каждую планету умѣютъ назвать ея латинскимъ именемъ, но вовсе не знаютъ такихъ небольшихъ созвѣздій на небѣ, каковы: благотворительность, снисхожденіе, человѣколюбіе, состраданіе, хоть они такъ ярко свѣтятъ ночью и днемъ, что всякій слѣпой можетъ ихъ видѣть; эти ученые, смотря на блистающее небо, видятъ въ немъ только отраженіе ихъ собственной глубокой книжной мудрости.
Странно, какъ эти свѣтскіе люди, глядя задумчиво на безчисленные міры, сверкающіе надъ нами, видятъ только отраженіе тѣхъ образовъ, которые находятся въ головахъ ихъ. Кто живетъ въ атмосферѣ князей, тотъ не видитъ ничего, кромѣ звѣздъ на груди придворныхъ. Завистникъ даже на тверди видитъ достоинства ближняго; для скряги, корыстолюбца и массы свѣтскихъ людей вся вселенная на небѣ блещетъ чистыми червонцами, только что съ монетнаго двора, и всегда становящимися между нами и небомъ, какъ бы они ни кружились и ни поворачивались. Такъ тѣни нашихъ страстей становятся между нами и нашими ангелами-хранителями и заслоняютъ ихъ свѣтлый блескъ.
Все было свѣжо и радостно, будто міръ сотворенъ былъ только въ это утро, когда мистеръ Честеръ покойною рысью ѣхалъ по дорогѣ вдоль лѣса. Несмотря на раннюю весну, погода стояла теплая и ясная; деревья распускались, кустарники и травы зеленѣли, воздухъ былъ наполненъ мелодическимъ пѣніемъ птицъ, и высоко, поверхъ всего, пѣлъ жаворонокъ свои чудныя пѣсни. По тѣнистымъ мѣстамъ блистала утренняя роса на юныхъ листьяхъ и стебляхъ; гдѣ свѣтило солнце, тамъ горѣло еще нѣсколько алмазныхъ капель такъ ярко, словно имъ не хотѣлось, послѣ короткаго существованія, разстаться съ такимъ прекраснымъ міромъ. Даже легкій вѣтерокъ, котораго шелестъ звучалъ слуху такъ сладостно, какъ тихіе водопады, нашептывалъ о надеждахъ и обѣщаніяхъ, и означая свой воздушный слѣдъ пріятнымъ запахомъ, мимолетный, онъ говорилъ о своемъ сношеніи съ лѣтомъ и скоромъ его прибытіи.